Я подняла взгляд на Эмили и даже в темноте смогла рассмотреть улыбку у нее на лице. Тонкая, прозрачная кожа натянулась на скулах. Синие, как океан, глаза – единственное, до чего не добралось РПП, – сияли. Соседка гордилась словами доктора Ларсен, будто боевым орденом.

– Думаю, я самая крутая анорексичка в мире, – сказала она.

Утром после беспокойной ночи я отменяю все приемы под предлогом семейных обстоятельств и звоню Перл узнать, нельзя ли к ней заскочить.

– Конечно можно, Лима, – отвечает она. – Я всегда тебе рада.

Когда мама, окончив Нью-Йоркский университет, приехала в Лос-Анджелес продолжать образование, то стала искать жилье и наткнулась на объявление, которое Перл повесила на информационную доску местного кафетерия. Перл работала визажистом, и ее соседка-музыкант внезапно собрала вещички и уехала. Платить за аренду жилья в одиночку было неподъемным делом, и Перл решила, что на этот раз ей хочется соседку понадежнее, не из творческих кругов. Поэтому она пришла в восторг, когда на объявление откликнулась аспирантка-психолог. С этого и началась их крепкая дружба.

Когда я приезжаю к Перл, она обнимает меня и ведет в гостиную. В коридоре, по которому мы идем, развешаны фотографии самой хозяйки дома, ее мужа, детей и внуков, и сердце у меня сжимается при мысли о том, чего оказались лишены мы с родителями. Перл замечает мою грусть и уводит меня от фотографий к дивану.

Я усаживаюсь и разом вываливаю на нее все, что случилось за последние двадцать четыре часа. Такое облегчение – поделиться своими опасениями с человеком, который знал маму!

– Даже не знаю, что и сказать… Совершенно немыслимо, – говорит Перл, недоверчиво качая головой. – Особенно предположение, что твоя мама могла изменять отцу и угодить в неприятности из-за другого мужчины. Блудни вообще не в ее стиле. Она не вышла бы замуж, если бы не собиралась хранить верность. Я знаю, насколько предана она была твоему папе и тебе. Она никогда бы не бросила тебя вот так.

– Но инструктор по верховой езде спросила, чем у мамы кончилось дело с тем, другим, мужчиной, хотя они уже встречались с папой во время практики.

– Ну, может, тот тип за ней ухаживал, но это же не означает, что у них были отношения. К тому же, когда Ирен училась в аспирантуре, они с твоим отцом еще не поженились. Может, она только решала, с кем хочет остаться, и в конце концов выбрала твоего папу.

– Она не упоминала при вас этого нью-йоркского ухажера? Как вы думаете, они в колледже познакомились?

– Понятия не имею. Она никогда о нем не говорила. Когда она стала моей соседкой, то все восхищалась, какое это облегчение – переехать в Лос-Анджелес и оставить Нью-Йорк в прошлом. Но когда я спросила почему, не захотела развивать эту тему. А через много лет вдруг заявила, что едет на встречу выпускников колледжа, и я удивилась: мне-то казалось, что у нее там было не все ладно.

– Бессмыслица какая-то, – говорю я. – Если мама была счастлива покинуть Нью-Йорк, зачем тот тип приезжал к ней незадолго до ее смерти и почему она соврала мне, что он якобы ее племянник?

– Хотела бы я знать ответы, Лима, – вздыхает Перл. – Но кое-что мне точно известно. Твоя мама безоглядно тебя любила. Всем ее знакомым было известно, до какой степени она тебя обожает и гордится тобой. Если Ирен и правда до сих пор жива, значит, что-то вынудило ее тебя покинуть. Будь у нее другой выход, она бы ни за что так не поступила.

– Так пусть бы рассказала нам о своих неприятностях, какими бы они ни были, и встретилась с ними по-взрослому, лицом к лицу! – выкрикиваю я. Слова Перл задели меня за живое. – Даже если маму посадили бы в тюрьму, она все равно могла бы участвовать в моей жизни.

Перл качает головой.

– Я говорила не о том, что она пыталась обезопасить себя.

– Что?

– Я говорила о твоей безопасности, – поясняет она.

И тут до меня доходит. Есть один вопрос, которым я в пылу гнева ни разу не задалась.

Могла ли мама уйти, потому что мне тоже грозила опасность?

За месяц до гибели мама отправилась в Нью-Йорк на встречу выпускников. Помню, я спросила перед отъездом, рада ли она.

– Рада, но нервничаю, – призналась мама.

– Почему нервничаешь? – удивилась я.

– Просто я очень давно не видела большинство этих людей. Некоторые из них стали замечательными театральными актерами. Надеюсь, у нас найдутся общие темы для разговора.

Мама поступила в Школу искусств Тиш Нью-Йоркского университета с мечтой стать актрисой, но быстро поняла, что эта профессия ей не подходит. После нашего разговора я задумалась, не сожалеет ли мама о прошлом и о том, как в конечном итоге сложилась ее жизнь.

Папа с ней не поехал, ведь кому-то надо было заниматься домом, Негодником и мной, и мама отправилась одна.

Из поездки она позвонила, и я подслушала их с папой разговор.

– Но все обошлось? – паническим голосом спрашивал папа.

Я бросилась к нему:

– Что случилось?

– На маму напали на улице.

– Она пострадала? – спросила я.

– Вроде бы нет.

Но когда мама вернулась в Лос-Анджелес, оказалось, что левая сторона ее лица и тела превратились в сплошной черно-фиолетовый синяк. Она сказала, что на нее наехал мотоциклист и выхватил у нее сумочку.

– Ужас какой! – воскликнула я. – Тебе пришлось обратиться в больницу?

– Да, но уже все в порядке, – ответила мама, стараясь меня успокоить.

– Точно? – спросила я.

Она кивнула и взяла свою чашку кофе дрожащей рукой.

– Ты все равно сможешь учиться в колледже, Лима, – сказала мама. – Просто где-нибудь подальше от Нью-Йорка.

По всем новостным каналам крутят историю удравшей Кристины Каделл. «Наследница в розыске!», «Побег на миллиард долларов!» – вот всего пара заголовков бегущей строки внизу экрана. Публика, похоже, никак не может вдоволь назлорадствоваться по поводу скандального происшествия: богатенькая наследница миллиардного состояния обвиняется в том, что убила свою мать Марию Каделл, бывшую жену Уильяма Каделла-младшего, во время совместного путешествия на яхте. И хотя мотив до сих пор неизвестен, подозреваемая улетела в Европу и теперь в розыске. А я, хоть ты тресни, не могу понять, что может ее связывать с моей мамой.

Я стою перед стенным шкафом в коридоре и смотрю на верхнюю полку, где стоят коробки – мамины коробки со всеми вещами, которые от нее остались.

После смерти мамы я надевала ее одежду, нюхала ее духи, каждый день носила ее драгоценности, отчаянно стараясь вцепиться в каждую еще оставшуюся частичку. Мне хотелось лишь одного: чтобы мама была на кухне и ждала меня из школы, чтобы обняла меня и снова наполнила дом своим присутствием.

Но когда я вернулась домой из «Новых горизонтов», то упаковала все мамины вещи, к которым отец даже не притронулся, и больше тоже к ним не прикасалась. Они напоминали мне, что я потеряла человека, который любил меня больше всех на свете, а потому у меня не было сил даже смотреть на них.

Эти коробки я не открывала десятилетиями, но, переезжая, неизменно таскала их с собой: из комнаты в общежитии колледжа в съемные квартиры, потом в дом, который делила с тогдашним мужем, и, наконец, в новое жилье, которым обзавелась после развода. Они были моими постоянными молчаливыми спутниками жизни, зеркалом, отражающим мамино отсутствие.

Я беру коробку с надписью «Письма» и открываю ее.

Сверху стопки бумаг лежит копия надгробной речи, которую наш семейный раввин произнес на похоронах. Тогда я была слишком ошеломлена, слишком раздавлена горем, чтобы различить хоть слово. И по сей день ничего не могу вспомнить.

Я беру листок и читаю:

Сегодня день большой скорби. Умерла Ирен, и мы собрались, чтобы похоронить ее. Смерть всегда приходит слишком рано. Мы жаждем еще хотя бы одного мгновения, еще одной улыбки, еще одного доверительного, сердечного разговора, еще одной частички мудрости и ободрения, еще одного момента близости. Но теперь Ирен, пусть и слишком рано, упокоилась с миром.