Мама носила в кошельке фотографию, на которой мы втроем сидим в Риме на Испанской лестнице и едим рожок мороженого с тремя шариками. Кошелек после ее гибели украли вместе с браслетом, так что этого снимка мы больше не видели. Когда мамы не стало, я и другие фотографии из того путешествия никогда больше не разглядывала. Они были лишним напоминанием о прежних временах, когда наша семья еще состояла из трех человек, а у меня не пропало желание есть мороженое.

Сара все так же стоит передо мной в ожидании ответа.

– Конечно! – говорю я.

Она сует ладошку мне в руку, и мы вместе идем к машине Эдди.

Доезжаем по бульвару Пико до частной школы, где учится Сара. Эдди останавливает автомобиль у ограничительной линии, выходит и огибает машину, чтобы открыть для дочки заднюю дверь. Та выбирается из салона, и они обнимаются на прощание.

– Люблю тебя, – говорит Эдди.

– Люблю тебя, папочка, – раздается в ответ.

Девочка машет мне в окошко, я тоже ей машу.

Эдди возвращается за руль и поворачивается ко мне:

– Что происходит? Почему ты не на работе?

– Кое-что случилось, – сообщаю я.

– С каким-то пациентом? – уточняет Эдди.

– Не то чтобы… – Я замолкаю. Лодыжка еще ноет, и все, что случилось утром, начинает постепенно до меня доходить. – Поехали к тебе, я лучше там расскажу.

Оказавшись у него дома, я действительно все рассказываю: про поддельную пациентку, про то, как она сказала, что моя мама еще, может быть, живет где-то в Сан-Франциско, про браслет.

– Ого, – тянет Эдди, осмысливая мои слова. – Ты знаешь, кто эта девушка?

– Она не сообщила своего настоящего имени, – вздыхаю я. – Сказала, если я его узнаю, это может быть очень опасно для меня. И что люди, которые охотятся за мамой, станут преследовать и ее, если пронюхают, что мы встречались. Я погналась за ней, но она оказалась быстрее. Эдди, я должна ее найти.

– А как насчет камер видеонаблюдения в вашем бизнес-центре, в вестибюле например? – спрашивает он.

– Никогда раньше не обращала внимания, есть они или нет, – признаюсь я.

– Потому что если мы добудем ее изображение с камер, то сможем выяснить, кто она такая. Просто загоним картинку в приложение для распознавания лиц.

Во всем, что касается таких высокотехнологичных штучек, Эдди ас. Он инженер-программист: создает, отлаживает и разрабатывает программное обеспечение вроде операционных систем, бизнес-приложений и систем сетевого управления, которые разные компании используют в делопроизводстве. Он везунчик, потому что может работать из дома, а с тех пор, как он стал одиноким отцом, это просто благословение.

– Даже если камеры и есть, она была в бейсболке, чтобы спрятать лицо, – сообщаю я.

– Никогда нельзя знать заранее, – обнадеживает Эдди. – Может, под каким-то углом лицо и мелькнуло. Поедем и выясним. Я за руль. – И он берет ключи от автомобиля.

– Разве тебе не надо работать? – спрашиваю я.

– С делами позже разберусь, – бросает он.

– Спасибо.

Я благодарна Эдди за доброту. Он знает и о том, как сильно подкосила меня потеря мамы, и о расстройстве пищевого поведения, с которым я боролась в старших классах, когда ее не стало. Как-то раз я даже призналась, что заставила отца пройти через ад и потому чувствую себя виноватой в его смерти от рака легких, но Эдди лишь посочувствовал мне.

– Чему я научился у себя в группе поддержки, так это тому, что каждый по-своему проживает горе, – сказал он тогда.

Он до сих пор ходит раз в месяц на собрания группы поддержки овдовевших, той самой, которую начал посещать после смерти матери Сары. И как-то сказал, что там ему не раз помогали принять правильные решения относительно дочери. Для него важнее всего дать девочке лучшее. Потому-то мы и познакомились.

Пару лет назад я ехала на работу и заскочила в местную пекарню забрать торт, который заказала ко дню рождения одного из своих коллег. Когда я туда вошла, то увидела шатена за тридцать с добрыми глазами, который пытался заказать торт и явно испытывал сложности.

– Значит, белая глазурь и надпись розовыми буквами? – спросила его молодая продавщица с коротким белокурым хвостиком.

– Да, – кивнул он. – Хотя погодите, я не уверен. Может, лучше шоколадная глазурь с фиолетовой надписью?

– Это мы тоже можем, – заверила продавщица. – Нужны еще какие-то украшения? Съедобные цветы или там зверюшки. Звездочки. Шарики. У нас и картинки делают.

Шатен стоял и таращился на нее, как олень в свете фар.

– Точно не знаю, – пробормотал он.

– Может быть, вы пока подумаете, а я займусь другой покупательницей? – спросила продавщица и показала на меня.

– Ладно, – согласился шатен.

Когда он шагнул в сторону, я заметила слезы у него на глазах.

– Чего желаете? – спросила меня продавщица.

– Погодите минутку, – попросила я и двинулась к шатену. – Все в порядке?

– Простите, я не собирался устраивать сцену, – сказал он. – Моей дочке сегодня исполнилось пять. Первый день рождения после смерти ее матери. Жена всегда сама организовывала такие праздники. А я даже не знаю, что нравится маленьким девочкам.

– Очень соболезную вашей потере. Позволите вам помочь? – предложила я.

Он кивнул:

– Ладно.

Мы вернулись к прилавку и встали рядом.

– Я заберу свой торт, но вначале мне хотелось бы помочь этому молодому человеку сделать заказ, – сказала я продавщице.

– Пока что мы остановились на бисквите в форме радуги с шоколадной глазурью и фиолетовой надписью, – сообщила она.

– Дочка любит радугу, – пояснил шатен.

– А можно и глазурь сделать в цветах радуги? – поинтересовалась я у продавщицы.

– Конечно, запросто. Чем хотите украсить? – спросила та.

Под стеклом прилавка-холодильника я заметила несколько тортов с разноцветными леденцовыми завитками.

– Пожалуй, такие леденцы будут смотреться замечательно, – сказала я шатену. – Как думаете?

– Наверное, – согласился он.

Продавщица назвала причитающуюся сумму, шатен заплатил.

– Спасибо, – поблагодарил он меня.

– Я уверена, мама вашей девочки была бы рада, что вы празднуете дочкин день рождения, – сказала я.

Он кивнул (в глазах у него до сих пор стояли слезы) и вышел.

В тот же день в промежутке между сеансами я проверила сообщения на телефоне и обнаружила одно с незнакомого номера. Я предположила, что его прислал очередной желающий стать моим пациентом, но оказалось, оно от шатена, которому я помогла в пекарне. Его звали Эдди.

Он специально вернулся, чтобы узнать у продавщицы мое имя, забил его в поисковик и нашел мой рабочий сайт. А потом поинтересовался, нельзя ли пригласить меня в знак благодарности на обед.

Я бы не назвала наш первый совместный обед свиданием, ведь Эдди просто хотел поблагодарить за помощь. Поэтому мы чувствовали себя непринужденно и многое узнали друг о друге без того стресса, который сплошь и рядом возникает на свиданиях.

Помню, уходя с обеда, я подумала, что Эдди мне нравится – не в романтическом смысле, а как человек. Он переживал боль, страдал и старался дать дочке все самое лучшее, в точности как когда-то мой отец. Этим нельзя было не восхищаться.

Когда он снова предложил встретиться, я решила, что у нас зарождается дружба. Лишь пару месяцев спустя, когда он впервые поцеловал меня перед моим домом, до меня дошло, что у Эдди ко мне иные чувства.

Правда заключалась в том, что мне уже некоторое время хотелось с ним поцеловаться, но я не собиралась делать ничего подобного, ведь он горевал по своей покойной жене.

Посреди поцелуя Эдди вдруг отстранился от меня и сказал:

– Извини! Не уверен, что у меня что-то получится. Такое чувство, будто я изменяю Элен.

– Ничего страшного, – успокоила я. – Не нужно никуда спешить. Или можем просто остаться друзьями.

– Спасибо за понимание, – вздохнул он. А потом опять прижал меня к себе и поцеловал долгим поцелуем. И с тех пор мы вместе.

Когда мы приезжаем ко мне в бизнес-центр на Беверли-Хиллз, я обычно стучу в кабинет менеджера по охране.