Ну что ж, добро пожаловать?

Внутри «Огней Чикаго» происходит настоящее веселье. Полукруглое помещение, вдоль стены которого располагается барная стойка, где вьётся целая толпа народу, пытающаяся перекричать музыку, чтобы озвучить свой заказ. По центру – танцпол, полностью забитый людьми, совершенно не обращающими внимания ни на что, кроме музыки, бьющей по ушам, а приглушённый бледно-оранжевый свет придаёт клубу атмосферу вседозволенности.

Рэйчел, не расцепляя хватки, ведёт меня мимо танцпола и бара к лестнице, ведущей на второй этаж, чем-то напоминающий балкон театра. У стены располагаются полукруглые кожаные диваны и низкие столики из прозрачного стекла на железных ножках. За одним из таких столиков сидит завсегдатая компания Рейчел: вот сёстры Маргарет и Кэтрин – богачки, самомнению которых можно только позавидовать, рядом с ними сладкая парочка Уильям и Моника, а также Гарри, Рик и Эштон – сын хозяина клуба, высокий плейбой в дорогом костюме.

– Вау, смотрите! – удивляется Кэтрин, кивая в нашу сторону. – Кто тут у нас!

– Я же сказала, что придёт! – восклицает Рэйчел, подмигивая сёстрам, как будто меня здесь нет.

– Никто и не сомневался в твоих способностях, – одёргивает её Эштон.

Девушка в ответ недовольно хмыкает и усаживает меня между собой и плейбоем. Тот слегка наклоняется ко мне и тихо произносит:

– Прекрасно выглядишь, Роуз. Что будешь пить? Дамы вроде как по игристому, мальчики по виски.

Эштон вместе с Маргарет учился на другом направлении и окончил на год раньше нас. Он никогда не отличался особым талантом к живописи, зато умел подать себя так, что ему он был и не нужен.

– Не откажусь от шампанского, – вежливо отвечаю парню, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. – Спасибо, Эштон.

Следующие пару часов он всячески старается ухаживать за мной, будто пряча за своей широкой спиной от пытливых взглядов «прайда». Эштон постоянно подливает пузырящуюся жидкость со сладким привкусом спелых фруктов и ведёт непринуждённую беседу об искусстве. Я прежде и не думала, что он хорошо разбирается в живописи и обладает настолько широким кругозором. Рэйчел первое время пыталась встревать в наш диалог, изредка задавая вопросы, но после пересела ближе к Гарри, не переставая поглядывать в нашу сторону.

– Роуз, как прошло лето? – ехидно улыбаясь, спрашивает Маргарет, своими ноготками тарабаня по высокому бокалу, нарушив наш ладный разговор.

– Замечательно. Меня пригласили в магистратуру в Гарвард, – осмелев от выпитого, произношу я, замечая, как недовольно фыркает Рэйчел и как удивлённо таращатся Рик и Гарри с Кэтрин.

Ну и кто меня за язык дёрнул? Чёртово шампанское! Сижу и хвастаюсь, как маленькая.

– Да ты молодец, подруга! – как-то слишком озлобленно комментирует Рэйчел.

– А если дело не выгорит, что тогда? Пойдёшь на Магнифисент-Майл[14] рисовать шаржи за пять баксов? – посмеиваясь, произносит Уильям, делая глоток янтарного виски.

– Лучше в Гарфилд-Парк[15]. Только вот ошибочка – её быстро припрут к стенке местные криминальные авторитеты, – добавляет Кэтрин, гадко хихикая. – Упс!

Я будто снова вернулась в институт, выслушивая очередные насмешки в свою сторону. Зачем они поступают так? Для меня данная разгадка навсегда останется под завесой страшной тайны. Мне становится безумно неуютно в их «золотой» компании, и я чувствую, как к горлу подступает ком. Пытаюсь отвлечься и, чтобы не показать свою слабость, остервенело сжимаю в руках складку платья.

– Знаете, мне кажется, что наш «великосветский» разговор зашёл не в то русло, – стараясь не обращать внимания на их мерзкие выпады, отвечаю я. – Я, пожалуй, пойду.

Но тут Эштон первый врывается в разговор, разворачиваясь ко всем своим друзьям спиной:

– Роуз, не уходи. Может, хочешь потанцевать? А то мы что-то засиделись…

– Хочу, – отвечаю не раздумывая, потому что хочется поскорее покинуть общество «элиты», возомнивших о себе незнамо что.

Рэйчел первой вспыхивает от моего ответа; я уже понимаю, что она не для того открыла свой рот, чтобы испить ещё шампанского, но почему-то не произносит ни единого звука. А Эштон, тепло улыбнувшись мне в ответ, встаёт с дивана и протягивает руку под ошеломлённые взгляды своих друзей. Он помогает мне, как настоящий джентльмен, спуститься с лестницы и не торопясь ведёт в самый центр танцпола, поднимая руку вверх, жестом указывая что-то диджею. Тот реагирует незамедлительно и включает популярный трек.

– Обещаю, приставать не буду, – произносит он ухмыляясь, но как-то безобидно.

Улыбаюсь в ответ и одобрительно киваю. Мы начинаем танцевать под ритмичную музыку, и я подмечаю, как хорошо он владеет своим телом, будто тем самым пытаясь придать мне больше уверенности в себе. Так странно… В институте мне казалось, что он вёл себя совсем иначе, был задирист и высокомерен. Избалованный сын успешного бизнесмена. Но сейчас, танцуя с ним рядом, чувствуя приятный холод пальцев, я вижу, как он почти не сводит взгляда будто таких знакомых глаз, ощущаю абсолютное спокойствие, совсем не осознавая, сколько успело за это время смениться песен.

Но тут динамичная музыка стихает и вместо неё звучит медленная романтическая мелодия. Эштон останавливается, исполняет старомодный лёгкий поклон, а затем делает шаг вперёд, становясь почти вплотную. Хорошо, что я надела каблуки, ведь даже с ними я дышу ему в грудь.

– Позволишь? – спрашивает он, протягивая руку в ожидании ответа.

– Угу, – немного обомлев, произношу, обнимая его за шею, а он тем временем кладёт свои руки на мою талию.

Его взгляд, немного затуманенный от виски – не пошлый и не агрессивный, – вновь навевает мне что-то знакомое до дрожи в коленках. Словно мы не впервые проводим так время… Нет, скорее всего, это просто эффект от шампанского.

– Знаешь, я жалею о том, что они так и не приняли тебя. Ты очень необычная девушка. Наверное, слишком необычная для таких оболтусов, – произносит парень, и я неожиданно для себя слышу оттенок грусти в его тихом певучем голосе.

– Жалость – самое худшее из всего, что можно предложить женщине[16], – вспоминаю я небезызвестную фразу одной австрийской писательницы. – Я ни о чём не жалею. Всему своё время, Эштон.

– Ты права, – кивает он. – Эти ребята, конечно, внесли свою лепту. Уверен, что всю учёбу они грызли себе ногти, пытаясь придумать, как обойти тебя.

Получается, что они всё-таки завидовали мне… Но почему? Никогда не понимала людей, которые вместо того, чтобы добиваться успехов своими силами, начинают думать о том, как с ними жизнь обошлась несправедливо, и видеть в окружающих причину своей несостоятельности. Проблема ведь заключается только в них… Или я ошибаюсь?

– Прости, Эштон, но я не хочу сейчас обсуждать это.

И правда, к чему сейчас ворошить прошлое, которое я не в силах изменить?

– Вот поэтому я и говорю, что ты необыкновенная, Роуз, – ещё больше прижимая меня к себе, произносит он, приближаясь губами к моей шее.

В голове сразу возникает мысль, что он хочет поцеловать её, из-за чего мне на какой-то миг даже становится трудно дышать, а мурашки бешено пробегаются по спине, не давая сосредоточиться. Но вместо этого Эштон замирает в дюйме от моей кожи, опаляя её необычайно ледяным дыханием.

– Я не Казанова, не люблю торопить события, – шепчет он, после чего оставляет невинный поцелуй на моей щеке.

Музыка заканчивается, но Эштон не ведёт меня обратно в «прайд», а подходит к бару, нежно сжимая мою ладонь.

– Что будешь пить?

– Пожалуй, я не откажусь от вина на этот раз. Мне бокал красного полусладкого, если можно, – произношу, видя одобрение в его глазах.

Он наклоняется ближе к стойке, о чём-то переговариваясь с молодым барменом, а через несколько секунд у него в одной руке уже находится бокал с вином, а в другой – стопка с водкой. Приняв алкоголь, я краснею от смущения: встреча выпускников бакалавриата превращается в какое-то свидание.