– Печальна твоя участь, полная лишений, – протянул он. – Как жестоко, что Господь не снизошёл до столь прекрасной девы. Но помимо него тебя слышит кое-кто другой… – неожиданно нависнув над ней, произнёс тихо Люцифер. – Скажи, чего же ты желаешь?

В одночасье в глазах девушки появился проблеск, и она молвила так скоро, словно давно лишь об этом и мечтала, и ни одно слово не застряло у неё в зубах:

– Избавиться от бремени нищеты и беспомощности!

– Хм, твоё желание легко исполнить… – немного поразмыслив, заключил он. – Но готова ли ты, к чему так отчаянно стремишься?

– Да, синьор! – воскликнула в страстях Коньятти. – Я уверена! Я имею право не меньше остальных!

Искуситель, явившийся к ней, был столь понимающ, словно сам знал не понаслышке, как бывают тяжелы и докучливы превратности судьбы. Здравый рассудок Коньятти легко уснул под ласкающими комплиментами Люцифера.

– Какая самоуверенность, – ухмыльнулся мужчина. – Это похвально! Ты получишь то, о чём мечтаешь, дорогая. Сегодня день твоего перерождения, и в честь оного все будут знать тебя под новым именем…

Люцифер встал перед ней, в приглашающем жесте протягивая руку, и в его глазах девушка узрела алое соцветие, притягивающее своим кричащим блеском. Манящее искушение овладело Коньятти; она протянула мужчине свою ладонь, готовая согласиться на всё, лишь бы перестать влачить столь печальное существование…

– Восприми духом, прекрасная Империя!

Несмотря на раннее утро, солнце одаривало каждого – и спящего, и бодрствующего – немыслимым теплом, подкрадываясь даже к самым тенистым уголкам. И атриум родной виллы никогда не был исключением: теряя последние жемчужины прохлады, он напоминал о начале нового дня. После нескольких недель нескончаемых дождей, досыта напоивших пыльную землю, прямо под окнами заблагоухали душистые нарциссы, весело пляшущие нежно-жёлтыми лепестками под радостный напев ветра. И сегодня, пробудившись после крепкого сна, я почувствовала густой аромат мимозы, возвещающей об окончательной готовности природы к встрече с весной, схватившей вожжи правления в этом году особенно яро и уверенно.

Стоя у своей кровати с пышными атласными балдахинами цвета молодой травы, я старательно упиралась руками о деревянную резную стойку, пока Катарина – служанка, единственная получившая благосклонность бывать в хозяйских покоях – утягивала корсет моего верхнего платья из синего бархата с глубоким декольте, прикрытым вставкой из бежевого шёлка. Этот день никоим образом не должен был отличаться от остальных: сперва скромный завтрак, потом непродолжительная прогулка по городу с обязательным посещением лавки достопочтенного синьора Пинхаса, а после – укрыться в уютной мастерской, продолжив работу над картиной вплоть до самого отхода ко сну.

– Я окончила, синьорина, – с гордостью заявила Катарина, оглядывая проделанную работу. – Какая же вы всё-таки красавица! Всякий раз не перестаю удивляться!

Мой взор упустил момент, как она ловко управилась с волосами под тихий напев весёленькой мелодии: часть убрала наверх, оставив несколько кудрявых от природы прядей виться до самой поясницы.

– Не стоит потворствовать льстивому самомнению, – я покачала головой, всё же не сумев скрыть добросердечной улыбки. – Чтобы называться красавицей, у девушки всё должно соответствовать, а у меня слишком натружены руки…

Избрав ту стезю, что занимала основное время моего существования, по-другому и не могло произойти. Прежде ровный тон на ладонях давно приобрёл оттенок нездоровый, а сама кожа огрубела из-за постоянных и порой бесполезных попыток очистить её от остатков краски.

– И немудрено, вы ведь пишете денно и нощно! Совсем себя запустили! Вашим ручкам бы хоть с недельку отдохнуть. Ну или помогите им: смажьте заживляющим маслом мирры.

– Спервоначалу закончу последнее полотно, – успокоила я служанку. – До того момента к этому способу прибегать не будет проку.

– Жду не дождусь, когда этот день настанет!

Взмахнув в возбуждении руками, Катарина отправилась к комоду, чтобы передать мне пару новых шёлковых перчаток.

– Не долго осталось… – уверила я. – Однако недостаёт пигмента охры. Вот докуплю его и отправлюсь немедля в мастерскую…

На мои слова служанка недовольно изогнула губы, но не осмелилась противоречить. Вернувшись с перчатками, она помогла натянуть их на руки и на мгновенье замерла.

– Ой, я совсем запамятовала… – скоропалительно выдала она. – Синьор Романо просил отложить ваши вечерние дела и перед ужином зайти к нему в кабинет.

Какая внезапность… В последнее время мы виделись достаточно редко, а всё потому, что отец решился на крупный и самый значимый проект всей своей жизни – возведение целого жилого района в Ватикане внутри Леонинской крепостной стены. Он часами проводил время на стройке, руководя трудными работами, порой даже собственноручно участвуя в возведении зданий, а в свободное время пропадал в кабинете, корпя над очередным творением архитектуры. Ибо результата ждал не кто иной, как папа Александр VI. Однако невзирая на плотную занятость, каждое воскресенье мой дорогой отец откладывал заботы и уделял мне время: мы ходили на утреннюю мессу в церковь, а после неспешно обедали в тени сада, делясь успехами и переживаниями.

– Столь необыкновенно для него… – задумчиво протянула я. – Он нездоров?

– Нет, что вы, Господь, помилуй! – вздохнула Катарина, перекрестившись. – Я тщательно слежу за его самочувствием и распорядком: сами знаете, что он порой и отобедать-то забывает. Заверяю со всей совестливостью – синьор Романо в добром здравии, однако последние дни что-то смурной ходит…

Хм, вот и мне показалось, что давеча в воскресенье он был где-то далеко мыслями и должным образом не поддерживал разговор. Внутренний голос подсказывал, что отец о чём-то глубочайше размышлял. Что же могло столь сильно потрясти его?

Поблагодарив Катарину, я прихватила с собой кожаный кошель и, покинув виллу, неспешным шагом направилась давно заученной дорогой на пьяцца, где поблизости, прячась во множестве обманчивых тупиков и закоулков, располагалась лавка торговца Пинхаса.

Миновав довольно мрачную подворотню, я вышла прямо на суетливую Виа Ректа, недавно обустроенную для удобства проезда богословов к храму святого Петра. Мельтеша по каменной брусчатке и изнывая от беспощадного зноя, я наблюдала, как мимо меня проходили местные ремесленники и вереницы устремлённых к Ватикану паломников со всех уголков света, и старательно запоминала их лица, различия в одеждах, жестах и походке, которые затем отразила бы на холсте. Эта улица представляла для меня настоящую кладезь образов… Как и сам Рим во всей пёстрой красоте, что являлся моим главным вдохновителем. Моим нескончаемым творческим источником.

Внезапно в потоке промелькнула лавка с дивной красоты платками, вышитыми красной нитью. Впечатлившись изяществом, я немедля остановилась в желании приобрести себе один из них. И пока я протягивала монету, дабы расплатиться, непонятное ощущение заставило моё тело замереть… Прямо-таки поразительное, ни с чем не сравнимое чувство, ибо мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы поблагодарить женщину и забрать у неё сложенный платок. Может быть, это из-за жары?

Согласившись с собственным предположением, я решила не продолжать путь под солнцепёком – вернее было свернуть на соседнюю улицу, ища тени и прохлады. Узенькая улочка предстала совершенно пустынной: как и прежде, этот клочок Рима всегда был малолюден. Но душный воздух и здесь не уберёг от жара. Он оказался еще разгорячённей, чем на залитой слепящим светом Виа Ректе. Даже порыв обманчивого ветерка, подувший в лицо, мне не помог.

Ускоряя шаг и не давая себе оглянуться, я направилась дальше, крепко сжимая новоприобретение в поисках мнительного успокоения. Чувство, пробуждающее тревогу в сердце, не покинуло меня, внушая чудовищную мысль: словно кто-то неустанно шествует за мною по пятам, украдкой продолжая тот же путь.