– Слушаюсь и повинуюсь, Рашевим, – почтенно кланяется Милецет, чуть ли не целуя землю лбом. – Сделаем всё в самом лучшем виде.

Ещё бы, ты на всё готов, «братец». Только и мечтаешь услужить папочке, так ведь? Вон с какой довольной ухмылкой на лице Едэлем кивает тебе в ответ, прям аж скулы сводит от такого лицемерия! Теперь у меня в роли персональной няньки будет крутиться Левиафан, прям как в детстве? Еле сдерживаю смех, напрягая челюсть и сжимая плотно губы. Проведя столько времени рядом с хадурс, он, скорее всего, и ангельские хороводы с ними запросто начнёт водить.

Всё это просто замечательно, но только возникает один-единственный вопрос…

– И с чего вдруг мне там быть? Я был против открытия этого Содома[20].

Ощущаю всем естеством, что отцу не нравится мой вопрос, притом настолько, что он молча ставит бокал на подлокотник трона и через мгновение оказывается прямо передо мной. Один уверенный взмах – его кулак бьёт мне в солнечное сплетение, и кажется, что в моём теле что-то смачно хрустнуло – скорее всего, одно из рёбер. Я сгибаюсь пополам, но не издаю ни звука.

– Как же ты недальновиден… – медленно проговаривает Едэлем, смотря на меня снизу вверх. – Не заставляй меня разочаровываться в тебе окончательно. Ты явишься туда как мой законный представитель. Как Йорев всего того, что я выстраивал не один менур. И только попробуй опозориться… – заключает он, силой заставляя меня выпрямиться.

Удар получился настолько сильный, что мне в глотку подступает собственная кровь, отдавая противным привкусом железа. Отец не шутит, и сейчас намного проще согласиться, чем вновь терпеть показательную порку, да ещё и в присутствии Милецет. Ну спасибо хоть на том, что тот даже не смотрит в нашу сторону, делая вид, что ничего не происходит.

– Да, Рашевим, я всё понял, – сглотнув вязкую кровь, произношу я и дёргаю плечами, сбрасывая с себя влияние отца. – Вы не будете разочарованы.

– Время покажет, – отвечает Едэлем и переводит взгляд на Левиафана.

Перестаю слушать своего родителя, начинающего что-то активно обсуждать со своей шестёркой; в голове неприятно гудит и вновь даёт знать о себе боль в животе, будто я какой-нибудь слабый смертный с алкогольным отравлением. С чего вдруг такое недомогание? У бессмертных не бывает вохеахс такого рода… Ты хоть обдолбайся или упейся в хлам, максимум, что тебя ждёт, – лёгкое головокружение после пробуждения. Сейчас же мне плохо настолько, что хочется лишь одного: поскорее вернуться в свои покои и забыться крепким беспробудным сном. Но теперь непонятные веления отца мне не дадут насладиться отдыхом.

Грёбаный Эрит сидит у меня в печёнках… С самого начала я не собирался участвовать в благоустройстве места, где отщепенцы с Земли, обласканные солнышком, пытаются что-то доказать, вальяжно расхаживая по цветущим садам там, где могли ранее ступать лишь благородные бессмертные. Полный бред. И теперь Едэлем посылает в этот балаган меня разгребать ангельский нужник. Я должен прыгать от счастья, что он позволяет мне перенять часть его житейских проблем? Может, ещё сесть за парту вместе со всеми, выслушивая заумные трели белокрылых етахс, дабы он был доволен, что всё под контролем? Спасибо, но я пас.

Снова отец забывает о том, что я с рабской слепотой исполняю каждое его веление, и вновь наказывает меня, выставляя напоказ свою бойцовую рептилию. После изгнания я не пренебрёг ни одним его приказом, даже когда они были неразумными или чрезмерно жестокими. Неужели он до сих пор отплачивает мне за Рим, куда я и после наказания соизволил перемещаться?

– Эйлель, тебе пора вспомнить о том, что главная обязанность Йорев – это не прохлаждаться ама от ама, а исполнять свои непосредственные обязанности, – отвлекает от раздумий отец, напоследок кидая мне очередное поучение. – Если бы ты помнил об этом, то никто и никогда не следил бы за твоими действиями.

Затем он замолкает, возвращается на трон и начинает вновь поглаживать гриву чудища, давая этим жестом разрешение покинуть Тронный Зал. Я и Левиафан синхронно отдаём поклон Едэлем и выходим.

Как только двери за нашими спинами закрываются, я тут же сплёвываю скопившийся сгусток крови прямо на пол, не в силах сдерживаться.

– Касательно вопроса, что тебе нужно появляться на территории Эрита… – неуверенно начинает Милецет, нервно поправляя рукава своего болотного пиджака. – Я прекрасно понимаю твоё нежелание там находиться. Тебе и не придётся. Я буду докладывать Едэлем, что всё под твоим неусыпным контролем.

О, какая щедрость! Теперь будешь и ко мне подлизываться, чтобы угодить? Нет, я давно всё понял, твои слащавые речи на меня не действуют. С тех самых пор…

Но отвергать предложение Милецет было бы глупо, ведь оно и правда приходится мне по вкусу: я не желаю, чтобы нога моя ступала в стены этого гадюшника.

– И как ты согласился стать одним из болванов-администраторов… Ещё и наравне с Серафимом. Тебя ещё не блевануло?

Он глубоко вздыхает и как-то виновато пожимает плечами, смотря в даль коридора, а его приторно-разъедающая энергия, которую он и вовсе перестал контролировать, сочится безостановочно, заполняя пространство едким запахом. При отце Милецет выглядел более уверенным, а сейчас больше походит на побитую жизнью псину: взгляд потухший, плечи опущены и брови домиком.

– Я ничего не могу сделать. Приказ Едэлем, – отвечает Милецет после недолгой паузы. – Так ты согласен? Я буду сообщать тебе о происходящем. А если что… Замолвлю словечко перед Рашевим.

А вот тут в плане есть явный изъян – так просто от отца не скроешься. Рано или поздно он узнает о нашем маленьком обмане, и потом от его гнева никуда не денешься. Из-под гиенумав земли достанет. Да, первое время это будет работать, но затем придётся всё хорошенько обдумать, нужны ли мне все эти вытекающие проблемы. Однако видеть кагеильс вместе с жалкими смертными душонками, которые никоим образом не достойны быть наравне с нами, и тем более со мной, крайне не прельщает…

Решаю отложить раздумья на потом, пока, заочно приняв предложение, киваю Левиафану и отвечаю перед тем, как наконец-то удалиться к себе в покои:

– По рукам. А там посмотрим.

Александр VI сидел в тенистом саду в плетёном кресле и наблюдал, как сверкает вода в фонтане, неспешно протекая по белому мрамору, а после резко опадает вниз, окропляя мелкой россыпью искрящихся брызг аккуратно подстриженную молодую траву. На лбу Его Святейшества образовалась глубокая морщина, и сие значило только одно: думы одолевали Родриго Борджиа – слишком много проблем свалилось на него и его папскую долю. Разногласия и козни противников не давали покоя, но сейчас необходимо было решить главную проблему – уговорить Чезаре жениться на дочери Романо. Данный союз стал бы очень важным шагом, помогающим не только объединить семьи, но и являлся шансом… Шансом показать всей разрозненной Италии, что коренные итальянцы поддерживают его, испанского понтифика.

И Розалия Романо была лучшей претенденткой на эту роль. В день торжества непорочного зачатия Родриго сразу обратил на неё своё пристальное внимание: она держалась скромно и послушно, особо ни с кем не ведя бесед, однако каждый жест её был выверен, и понаблюдав ещё немного, понтифик смекнул, что девушка обладает изысканными манерами. Ну чем не достойная будущая невестка?

Что касается окончательного решения Джорджиано Романо по вопросу будущего объединения их семей, то здесь у папы изначально не было никаких сомнений – градостроитель чтил Святую Католическую Церковь и при отказе корил бы себя, а папа бы ему обеспечил «весёленькое» существование, ведь он-то обязан Родриго всем…

– Кардинал Сфорца, будьте любезны, пригласите сюда синьора Романо. Мы хотим обговорить с ним в тихой обстановке, дабы нас никто не побеспокоил, – изрёк медленно понтифик.

– Как вам будет угодно, Ваше Святейшество, – поклонился кардинал и покинул стены своего же кабинета.