Вся его речь не заняла и полуминуты, однако Мортимеру показалось, что она длится целую вечность. В его мыслях царила сумятица. Он ненавидел самого себя – и ненавидел женщину, из-за которой влип в эту несуразную историю.

А ситуация неожиданно развернулась крайне удручающим для него образом – он и представить себе такого не мог. Мужчина, которого он считал слепцом, на деле все видел и давным-давно обо всем знал, наблюдал за ними, выжидал время – а женщина (теперь он был в этом уверен) всегда любила только своего мужа, с Мортимером же играла в кошки-мышки, дабы потешить собственное тщеславие.

– Я пойду с вами, сэр. Позвольте мне, – внезапно выпалил он.

Миссис Берли стояла между ними, побледневшая и растерянная. На ее испуганном лице был написан немой вопрос: «Что происходит?»

– Нет-нет, Гарри, – сказал Берли, в первый раз назвав моряка по имени. – Я вернусь самое большее через пять минут. Да и жене моей не следует оставаться одной. – И с этими словами он вышел из комнаты.

Дождавшись, когда звук шагов начнет стихать в глубине коридора, молодой человек повернулся, но не сделал ни шагу вперед; впервые он не воспользовался тем, что привык называть «удобным случаем». От его страсти не осталось и следа, любовь – а он считал, что это была любовь, – ушла безвозвратно. Мортимер смотрел на прелестную женщину, которая стояла перед ним, и недоуменно спрашивал себя, что влекло его к ней с такой неудержимой силой. Он молил небеса о том, чтобы оказаться подальше от всего, что произошло и никак не могло завершиться. Ему хотелось умереть. Слова Джона Берли лишили его воли к жизни.

Одно он видел ясно: Нэнси была напугана. Это наконец развязало ему язык.

– В чем дело? – глухо спросил он, пропустив знакомое имя. – Ты что-то видела там? – Он кивком указал на соседнюю комнату.

Звук собственного голоса, прозвучавшего столь холодно, подействовал на Мортимера отрезвляюще, позволил ему увидеть себя в истинном свете, – а по ее откровенному ответу, произнесенному еще тише, он ясно понял, что и она смотрит на себя без иллюзий. «Господи, – подумал он, – какими же разоблачительными могут быть одно-единственное слово и тон, которым оно сказано!»

– Я… ничего не видела. Но мне тревожно… милый. – Это «милый» было зовом о помощи.

– Послушай! – выкрикнул он так громко, что Нэнси предостерегающе подняла палец. – Я… я был законченным дураком и подонком! Мне невыносимо стыдно. Я сделаю все – слышишь, все, – чтобы это исправить!

Он чувствовал себя раздетым донага, заледеневшим, ничтожным существом, чья неприглядность выставлена напоказ, и знал, что Нэнси чувствует то же самое. Внезапно их охватило отвращение друг к другу. Мортимер не вполне понимал, как и почему произошла эта резкая перемена – особенно с ее стороны. Он только ощущал, как нечто мощное, глубокое и неподвластное его разумению завладело ими, сделав обычную физическую связь пустой, пошлой и вульгарной. От непостижимости этой властной силы его окатило еще большим холодом.

– Тревожно? – переспросил он, едва ли сознавая, зачем это говорит. – Боже правый, уж он-то способен за себя постоять…

– Разумеется, – перебила она. – Он ведь мужчина.

В коридоре вновь раздались шаги – мерные, тяжелые. Мортимеру стало чудиться, что он слышит их всю ночь напролет и будет слышать до конца жизни. Подойдя к лампе, он прикурил сигарету, на сей раз осторожно, а затем прикрутил фитиль. Миссис Берли тоже поднялась с места и направилась к двери, прочь от него. Секунду-другую они прислушивались к тяжелой, уверенной поступи настоящего мужчины, Джона Берли. «Мужчина… и никчемный повеса», – этот жестокий контраст молнией промелькнул в сознании Мортимера, сгоравшего от презрения к себе. Шаги меж тем начали затихать в отдалении. Человек в коридоре куда-то свернул.

– Там! – вполголоса воскликнула Нэнси. – Он вошел в ту комнату.

– Вздор! Он прошел мимо нас и собирается выйти на лужайку.

Затаив дыхание, пара с минуту вслушивалась. Звук шагов явственно доносился из соседней комнаты. Поскрипывал дощатый пол – судя по всему, Берли направлялся к окну.

– Там, – повторила она. – Он все-таки вошел туда.

На минуту воцарилась тишина, Нэнси и Мортимер слышали лишь дыхание друг друга.

– Я не хочу, чтобы он оставался один… там, – запинаясь, выдавила она и уже вознамерилась открыть дверь, когда Мортимер отчаянным жестом остановил ее.

– Нет! Ради бога, не ходи туда! – вскричал он, стоило ей повернуть дверную ручку, и метнулся к ней.

И едва он коснулся ее руки, за стеной раздался глухой, тяжелый стук. На этот раз его определенно вызвал не ветер.

– Это просто тот болтающийся конец шнура, – заплетающимся языком прошептал Мортимер. Он пребывал в ужасном смятении, его мысли и речь вконец спутались.

– Да нет там никакого шнура, – чуть слышно возразила Нэнси, а потом пошатнулась и приникла к нему. – Я все это выдумала. Там вообще ничего нет.

Моряк подхватил кузину, беспомощно глядя на нее, и юноше показалось, что ее лицо словно рванулось ему навстречу. Он видел перед собой лишь широко раскрытые перепуганные глаза на мертвенно-белой пелене. Затем, обмякнув у него на руках, она прошептала:

– Это Джон. Он…

В этот момент, когда ужас обоих достиг своего предела, до них внезапно опять долетел звук шагов – тяжелая мерная поступь Джона Берли, выходившего в коридор. Изумление вперемежку с облегчением не позволили им ни пошевелиться, ни заговорить. Шаги приближались. Пара как будто окаменела; Мортимер не разжимал рук, а миссис Берли не пыталась высвободиться. Они смотрели на дверь и ждали. И через мгновение она распахнулась и на пороге возник Джон Берли. Он был совсем рядом и мог бы коснуться жены и ее кузена, все еще не разомкнувших объятий.

– Джек, дорогой! – воскликнула его супруга с пронзительной нежностью, странным образом преобразившей ее голос.

Секунду-другую Берли поочередно глядел на обоих, потом невозмутимо произнес:

– Я собираюсь ненадолго выйти на лужайку.

Его лицо было непроницаемо: он не улыбался, не хмурился, не выказывал никаких чувств – просто смотрел им прямо в глаза. Потом, прежде чем кто-то из них успел вымолвить хоть слово в ответ, он вышел в коридор. Дверь за ним захлопнулась. Он исчез.

– Он собирается выйти на лужайку. Так он сказал, – заикаясь, дрожащим голосом повторил Мортимер.

Миссис Берли высвободилась из его объятий и теперь молча стояла возле стола, полуоткрыв рот и вперив бессмысленный взор в пустоту. Она вновь ощутила какую-то перемену в комнате – казалось, что-то ушло из нее безвозвратно… Мортимер смотрел на кузину, не зная, что сказать или сделать. Ему вдруг пришло в голову, что он видит перед собой лицо утопленницы. Какая-то преграда, неосязаемая, но почти зримая, неожиданно возникла в разделявшем их узком пространстве. Что-то определенно закончилось прямо здесь и сейчас, у них на глазах. Преграда между ними становилась все выше и теснее, и слова Нэнси доносились сквозь нее все глуше.

– Гарри. Ты видел? Ты заметил?

– Ты это о чем? – сухо спросил он. Он пытался вызвать в себе гнев или презрение, но у него странным образом перехватило дыхание.

– Гарри, он изменился. Глаза, волосы… – Она смертельно побледнела. – Даже черты лица…

– Какого черта ты городишь? Возьми себя в руки.

Мортимер увидел, что она дрожит всем телом. Нэнси ухватилась за край стола, чтобы не упасть. У юноши тоже подкашивались колени. Он сурово посмотрел на нее.

– Он изменился, Гарри… изменился.

Ее исполненный ужаса шепот вонзался в него как нож – ибо ее слова были правдой. Он тоже заметил нечто необычное в облике Берли. Однако даже сейчас они слышали, как он спускается по голым ступенькам лестницы; шаги стихли, когда он пересекал холл. Затем грохнула наружная дверь, и слабое эхо этого удара достигло комнаты, в которой они находились.

Неуверенной походкой молодой человек приблизился к Нэнси.

– Дорогая, ради бога… все это сущий вздор. Не изводи себя. Я все с ним улажу… это целиком моя вина. – По ее лицу Мортимер догадался: она его не понимает, он говорит совсем не то, что нужно. Ее мысли витали где-то далеко. – С ним все в порядке. Он сейчас на лужайке, – торопливо продолжил моряк – и осекся, заметив, что от ужаса, парализовавшего сознание Нэнси, ее лицо побелело как полотно.