Она говорила резко, отрывисто, а поднеся огонь к ее сигарете, он заметил, что и губы у нее дрожат, и его рука тоже невольно дрогнула. Он все еще держал зажженную спичку, стоя рядом с Нэнси у подоконника, когда у порога раздались шаги и в комнату вошел Джон Берли. Он проследовал прямиком к столу и прикрутил фитиль лампы.

– Чадит, – пробормотал он. – Неужто не видите?

– Простите, сэр. – Мортимер машинально подался в его сторону, чтобы помочь ему, но опоздал. – Это все сквозняк – оттого, что вы распахнули дверь.

– А! – бросил Джон и, глядя на них, придвинул стул. – Этот дом – то, что надо. Я обошел все комнаты на этаже. Из него выйдет отличный санаторий, и переделок почти не требуется. – Он повернулся на скрипящем плетеном стуле и посмотрел на жену, которая сидела на подоконнике, болтая ногами, и курила. – В этих старых стенах люди будут возвращаться к жизни. Хорошая инвестиция, – продолжал он, обращаясь, похоже, скорее к самому себе, чем к ним. – Впрочем, и умирать здесь они тоже будут…

– Тише! – перебила его миссис Берли. – Слышите шум… что это?

Из коридора или из соседней комнаты донесся слабый глухой стук, услышав который все трое быстро обернулись, ожидая, что он повторится, но этого не случилось. На столе зашелестела бумага, лампа вновь зачадила.

– Ветер, – невозмутимо заключил Берли, – наш дружок южный ветер. Опять что-то сдул, только и всего.

Но все трое тотчас оказались на ногах.

– Пойду посмотрю, – сказал он. – Двери и окна открыты настежь, чтобы высыхала краска.

Но и после этих слов он не сдвинулся с места, а продолжал стоять, где стоял, наблюдая, как белый мотылек мечется вокруг лампы, иногда ударяясь с разлету о голые доски стола.

– Давайте я схожу, сэр, – нетерпеливо вызвался Мортимер, который был рад удобному случаю удалиться, – ему впервые за все это время сделалось не по себе.

Однако ему помешала та, что испытывала еще большее беспокойство и потому еще сильнее радовалась возможности ускользнуть:

– Я пойду. Я не выходила из этой комнаты с тех пор, как мы приехали. И я ни капельки не боюсь.

Как ни странно, но и она несколько мгновений стояла не шелохнувшись, как будто чего-то ожидала. Добрую четверть минуты ни один из них не пошевелился и не проронил ни слова. В глазах своего возлюбленного Нэнси прочла, что теперь и он уловил ту легкую, трудноопределимую перемену в поведении ее супруга и всерьез этим встревожен. Страх Мортимера вызвал в ней презрение к нему: она вдруг ощутила неприязнь к юноше и вместе с тем новое, странное влечение к мужу. Ее начало тяготить какое-то непонятное, мучительное бремя. В комнате что-то изменилось, подумалось ей, что-то проникло сюда. Все трое стояли, прислушиваясь к слабому ветерку за окном, гадая, повторится ли звук, вглядываясь в пустоту, – двое легкомысленных, страстных молодых влюбленных и зрелый мужчина; и тем не менее казалось, что их пятеро, – ибо еще две охваченные муками совести души стояли в сторонке, отдельно от их обладателей. Наконец Джон Берли нарушил молчание.

– Конечно, Нэнси, сходи. Там нечего бояться. Это просто ветер. – Он говорил так, словно сам верил в это.

Мортимер закусил губу.

– Я пойду с тобой, – торопливо проговорил он со смущенным видом. – Или давайте отправимся все втроем. Думаю, нам лучше не разлучаться.

Но миссис Берли уже была возле двери.

– Нет уж, – воспротивилась она с принужденным смешком. – Я позову на помощь, если станет страшно.

Муж молча наблюдал за нею, стоя подле стола.

– Возьми это, – сказал моряк и подошел к ней, на ходу проверяя свой электрический фонарик. – Два лучше, чем один.

Изящный силуэт Нэнси отчетливо вырисовывался на фоне темного коридора. Ее желание уйти было понятно. Несмотря на страх и нервозность, ею руководило куда более сильное чувство: ей хотелось, пусть и ненадолго, избавиться от общества обоих мужчин. Кузен надеялся хотя бы кратко объясниться с нею в коридоре, однако ее подчеркнутая холодность остановила его. Впрочем, было что-то еще, что удержало Мортимера от этого шага.

– Первая дверь слева! – прокричал он, и его возглас отозвался в пустоте гулким эхом. – Это из той комнаты донесся шум. Позови нас, если понадобимся.

Он посмотрел, как она, освещая себе путь фонариком, удаляется по коридору, и затем, не дождавшись ответа, повернулся к двери и увидел Джона Берли, который склонился над отверстием в стекле лампы, намереваясь прикурить сигару. С мгновение Мортимер наблюдал за тем, как Берли, делая затяжку, сжал губы, отчего его решительные черты стали почти жесткими. Он хотел было задержаться у двери и прислушаться к звукам из комнаты по соседству, но теперь все его внимание оказалось приковано к этому лицу, склонившемуся над лампой. До него вдруг дошло, что Берли именно этого и добивался, – чтобы его жена оставила их наедине. И в тот же миг он забыл про свою влюбленность, про свою бесстыдную, себялюбивую, ничтожную пассию и про свое недостойное, вульгарное, ничтожное «я» – ибо Джон Берли вскинул голову. Он неспешно выпрямился, стремительно и глубоко затянулся, дабы сигара не погасла, и в упор взглянул на Мортимера. Тот шагнул внутрь комнаты – неловкий, растерявшийся, похолодевший.

– Конечно, это всего лишь ветер, – беспечным тоном обронил он с одной-единственной целью – заполнить какими-нибудь банальностями время, которое им предстояло провести вдвоем. Ему не хотелось, чтобы Берли начал говорить. – Наверное, он предвещает рассвет. – Моряк бросил взгляд на наручные часы. – Половина третьего, а солнце взойдет без четверти четыре. Думаю, уже светает. Эти короткие ночи не бывают по-настоящему темными.

Он продолжал сыпать словами – путаясь в них и перескакивая с темы на тему под гнетом пристального молчаливого взгляда, который сбивал его с толку. Чуть слышный звук из комнаты, где находилась миссис Берли, заставил его на мгновение умолкнуть, и он непроизвольно повернулся к двери, ища предлог для ухода.

– Пустяки, – заговорил наконец Берли – уверенно и спокойно. – Это всего-навсего моя жена, которая только рада побыть в одиночестве… моя молодая прелестная женушка. С ней все в порядке. Я знаю ее лучше, чем ты. Закрой дверь и проходи в комнату.

Мортимер повиновался. Прикрыв дверь, он приблизился к столу и очутился лицом к лицу с Берли, который тотчас продолжил свою речь – низким и тихим голосом.

– Если бы я думал, что у вас это серьезно, – сухо и жестко процедил он, делая ударение на каждом слове, – знаешь, что бы я тогда сделал? Я скажу тебе, Мортимер. Я бы постарался, чтобы один из нас двоих – ты или я – остался в этом доме навсегда… мертвым. – Он говорил сквозь зубы, с силой сдавив ими кончик сигары, сжав кулаки и сверкая глазами. – Я доверяю ей столь беспредельно – понимаешь, о чем я? – что, потеряй я ее, я утратил бы веру в женщин и в самый род людской. А с нею и желание жить. Понимаешь?

Каждое слово, сказанное Берли, звучало как пощечина молодому беспечному глупцу – но это было ничто в сравнении с той болью, которая отчаянно рвалась наружу из глубины благородной души самого Берли. В сознании Мортимера пронеслась вереница ответов – отрицание, объяснение, покаянное признание, – промелькнула и мигом пропала. Он замер на месте, глядя своему обвинителю прямо в глаза и не проронив ни слова, – да и времени на это уже не оставалось. Именно так – стоящими друг против друга – их и застала миссис Берли, которая в эту минуту открыла дверь. Она увидела только лицо мужа – его соперник стоял к ней спиной. С коротким нервным смешком она вошла в комнату.

– Это шнур от звонка раскачивается на ветру и стучит о лист железа перед камином, – сообщила Нэнси. Все трое рассмеялись, хотя каждый смеялся своему. – Но я все равно ненавижу этот дом, – добавила она. – Лучше бы мы сюда не приезжали.

– Когда забрезжит рассвет, мы сможем уйти, – спокойно заметил ее муж. – Таково условие, и мы должны его соблюсти. Осталось всего каких-то полчаса. Присядь, Нэнси, и подкрепись чем-нибудь. – Он встал и пододвинул ей стул. – А я, пожалуй, пойду еще разок осмотрюсь. – Сказав это, Берли медленно двинулся к двери. – Может, выйду на лужайку и гляну на небо.