Было это много лет назад, но веришь ли, я и сейчас не могу слушать «Нэнси Ли», не холодея от жути. После того как рулевой объяснил, почему он часто озирается, мотивчик этот преследовал и меня. Хотя, возможно, и не было его, а просто шалило воображение – не знаю. Но всякий раз, когда вспоминаю тот рейс, он кажется долгой борьбой с чем-то невидимым и зловещим, пострашнее даже холеры, «Желтого Джека» и чумы. А ведь даже слабая зараза крайне опасна, когда она вспыхивает на борту судна вдали от берегов. Бледные как мел, люди не решались ночью поодиночке ходить по палубе, что бы я им ни доказывал. Из-за Лоули, который метался на своей койке, носовой кубрик превратился в сущую преисподнюю, а свободных кают у нас не было. Да их на шхунах и не бывает. Так что кока я пустил к себе, и он изрядно притих, а потом и вовсе впал в ступор, как будто собрался помирать. Что за хворь проняла кока, мы так и не узнали. Но до порта довезли его живым и пристроили в больницу.

Матросы один за другим, тихо как мышка, приходили на корму и просили капитана выплатить им причитающееся и уволить. Некоторых старик мог бы и не отпускать – они подрядились на весь рейс и подписали договор. Но он отлично знал: моряк упрямей ребенка, когда ему что-нибудь втемяшится в голову. Ежели такого строптивца оставить на борту, он и работать будет спустя рукава, и в беде не придет на выручку. Матросы ушли собирать свои вещи, а шкипер спросил, не желаю ли и я получить расчет, и, что греха таить, с минуту меня одолевал соблазн. Но я не ушел, и с тех пор мы со стариком крепко дружили. Наверное, он был благодарен за то, что я его не бросил.

Когда матросы покидали шхуну, он сидел у себя в каюте; мне же полагалось находиться на палубе. Парни, которым я в конце рейса устроил каторжную жизнь, держали на меня зуб, и, вопреки флотской традиции, большинство из них спустилось в шлюпку, не попрощавшись со мной ни словом, ни даже взглядом. Бентон уходил последним. Несколько мгновений он неподвижно стоял и смотрел на меня, и по бледному лицу его пробегала судорога. Похоже, решил что-то сказать.

– Береги себя, Джек, – напутствовал его я. – До свидания.

Еще две-три секунды он молчал, как будто ему не подчинялся язык. И вдруг прорвало:

– Мистер Торкельдсен, я не виноват! Не виноват, клянусь!

Вот и все. Он перелез через борт, оставив меня ломать голову над его прощальными словами.

Мы с капитаном жили на борту, а стряпал для нас присланный шипчандлером юнга, тоже уроженец Вест-Индии.

Однажды вечером перед сном мы стояли у леера, молча курили и глядели на городские огни, в четверти мили от нас отражавшиеся в спокойной воде. На берегу играла музыка – скорее всего, в матросском танцевальном клубе, – и я не сомневался, что там сейчас куролесит почти вся наша бывшая команда. Сменяли друг дружку морские мелодии, то и дело доносился мужской хор. И вдруг зазвучал мотив «„Нэнси Ли“ – громко, ясно, – и певцы грянули: «Йи-и-хо, братва! Йи-и-хо! Йи-и-хо!»

– В музыке я не силен, – сказал капитан Хэкстафф, – но не эту ли песенку кто-то насвистывал в ту ночь, когда мы потеряли матроса? Засела, понимаешь, в голове, и вроде она мне потом часто слышалась, вплоть до конца рейса. Экая несуразица!

Ничего я на это не ответил, но подумал: о многом ли догадался старик? Мы разошлись по каютам, и я десять часов проспал мертвым сном.

На «Элен Б. Джексон» я ходил еще долго, пока не осточертели мне косые паруса. Но тем вечером, когда мы стояли в Гаванской бухте, «Нэнси Ли» на ее борту я слышал последний раз. Вместе с другими матросами «пассажир» отправился на берег, и унес мелодию с собой, и больше не возвращался. Однако то, о чем я рассказываю, крепко сидит в моей памяти – как будто все случилось вчера.

Еще больше года я ходил в океанские рейсы старпомом, а потом вернулся домой, получил сертификат и с помощью друзей, кое-каких сбережений и скромного наследства, доставшегося от норвежского дяди, добыл капитанскую должность на каботажном судне, с небольшой долей в прибыли. За три недели до очередного плавания, когда я отдыхал дома, Джек Бентон прочел мое имя в местной газете и отправил мне письмо.

Он писал, что с матросским ремеслом расстался, пытается фермерствовать и хочет жениться, и спрашивал, не смогу ли я приехать. Это ж поездом всего минут сорок, и у них с Мейми будет повод гордиться своей свадьбой. Мне вспомнилось, как брат спрашивал у брата, знает ли Мейми. То есть знает ли она о намерении Джека взять ее в жены, смекнул я. Девушка явно не спешила согласиться – после гибели Джима Бентона прошло без малого три года.

Пока судно готовилось к выходу в море, я не был завален хлопотами. Ничто не мешало мне выкроить денек, да и не прочь я был повидаться с Джеком Бентоном, а заодно взглянуть на его избранницу. В голове моей звучали слова, полные горького отчаяния: «Мистер Торкельдсен, я не виноват! Не виноват, клянусь!» Отпустило ли его это отчаяние, вернулся ли веселый нрав? Да и как он может быть виновен в гибели брата? Я послал Джеку ответное письмо с согласием поприсутствовать на свадьбе. В урочный день сел на поезд и уже в десять утра был на месте. Ох, зря я это сделал…

На станции меня встретил Бентон и сообщил, что бракосочетание состоится во второй половине дня и что они с Мейми решили не тратиться на дурацкий свадебный поезд – просто от дома ее матери прогуляются до Джекова коттеджа. «Меня это вполне устраивает», – сказал он. С минуту я его пристально рассматривал. Тогда, на шхуне, при расставании мне подумалось, что бедняге суждено спиться, но этого не случилось. Передо мной стоял вполне благополучный, даже респектабельный джентльмен в черном фраке и сорочке с высоким городским воротником. Разве что похудел да на лице пролегли морщины, а еще взгляд у него был странный, настороженно-затравленный, что ли. С чего бы? Джеку не резон меня опасаться, я же не стану рассказывать невесте о случившемся на «Элен Б. Джексон».

Первым делом он мне показал свой дом – с гордостью, для которой имелись причины. Коттедж находился в кабельтове от верхней отметки прилива. Но был отлив, и по ту сторону прибрежной дороги обнажилась широкая песчаная полоса. За коттеджем примерно на четверть мили протянулся земельный участок, и Джек сказал, что часть видимых отсюда деревьев посажена его руками. Добротные изгороди содержались в порядке, невдалеке от жилого дома стоял приличных размеров сарай, а на лугах пасся ухоженный скот. Однако не сказал бы я, что эти угодья походили на настоящую ферму. И подумалось мне: в недалеком будущем оставит Джек хозяйство на жену, а сам отправится в море. Тем не менее я похвалил ферму, симпатичная, мол, и приятная на вид – хотя, осмелюсь предположить, это одно и то же, я плохо в таких вещах разбираюсь: ни одной фермы до того дня не видывал. Вот здесь-то, поведал Джек, они с братом и появились на свет, а после смерти родителей сдали землю в аренду матери Мейми, но дом придержали для себя, чтоб было где голову приклонить в коротких промежутках между рейсами. И содержался он, скажу я тебе, в отменном порядке: полы надраены, как палуба яхты, краска посвежей, чем на военном корабле. Я и раньше знал, что Джек маляр справный.

На первом этаже, в небольшой гостиной, он обклеил стены обоями и увешал фотографиями судов и иноземных портов, а также привезенными из путешествий сувенирами. Тут и бумеранг, и папуасская палица, и японская соломенная шляпа, и гибралтарский веер с боем быков, и все такое прочее. Не сложно было догадаться, что к размещению этих вещей приложила руку мисс Мейми. В старый камин была встроена новехонькая, блестящая полировкой чугунная печь Франклина, а стол покрыт красной александрийской скатертью, расшитой чудными египетскими письменами. Красиво и уютно на зависть. Джек очень гордился своим жилищем, и таким он мне куда больше нравился. Еще бы говорил повеселее, как в начале рейса «Элен Б.», да хоть на денек убрал с лица тоскливую мину. Он все мне показал на первом этаже и повел наверх, где тоже было чисто, свежо, готово к вселению молодой жены. Но в одной из комнат второго этажа я не побывал. Когда мы вернулись из спальни на лестничную площадку, я заметил распахнутую дверь; Джек поспешил ее затворить и провернул ключ.