– Их было двое! Господь свидетель, второй тоже тут!
Мне бы за ворот схватить кока да встряхнуть хорошенько, а я только нож подобрал и вручил ему, велев возвращаться на камбуз и больше не дурковать. Понимаешь ли, он колол не Джека, а того, кто ему привиделся. Кок обезумел от страха, и я не мог его за это винить – у самого с той ночи, когда мы ставили трисель, нет-нет да и проползал холодок по хребту.
Заметив, что кок с ножом побежал в сторону кормы, матросы пустились вдогонку, но опоздали – я перехватил его раньше. О случившемся неохотно поведал парень, который недавно со мной разговаривал.
– Да что тут рассказывать? – проворчал этот рыжеволосый низкорослый крепыш. – Мы ужинали, и с нами был Джек Бентон. Сидит он всегда возле левого борта, у того края стола, который ближе к корме. Его брат обычно садился рядом. Кок дал парню доесть пирог – здоровенный оставался кусище, – и, управившись с ним, Джек даже не задержался перекурить, он спешил подменить рулевого. Тут вышел из камбуза кок, увидел пустую Джекову тарелку – и будто его обухом шарахнули. Стоит и пялится. А нам всем и невдомек, с чего это он ошалел, пока мы сами к тарелке не пригляделись. На ней, сэр, две вилки, бочок о бочок. Тут кок хватается за нож и вылетает через люк что твоя ракета. Да, мистер Торкельдсен, лежала там лишняя вилка, все мы ее увидели и в руках подержали. А у каждого из нас была своя. Вот и все, что я знаю, сэр.
Смеяться над этой историей мне вовсе не хотелось, и я надеялся, что ее не услышит старик. Конечно же, он бы не поверил. Ни один шкипер не потерпит, чтобы матросы травили подобные байки, потому как дорожит репутацией своего судна.
Вдобавок никому, кроме Лоули, не являлся на борту призрак, и необязательно быть в стельку пьяным, чтобы тебе мерещилась чертовщина. Я боялся, что наш кок слаб на голову (позднее это подтвердилось) и, ежели он не прекратит дурить, у нас могут быть серьезные неприятности. Но кок опамятовался. Два-три раза я замечал, как он с подозрением косится на Джека Бентона, и однажды подслушал его разговор с самим собой: «Их двое! Боже милостивый, их тут двое!»
О списании больше не заходило речи, однако я не сомневался: если в ближайшем порту он сойдет на берег, мы его больше не увидим. Кок даже свой баул с вещами не заберет и заработанных денег не попросит. Он перепуган до смерти и не успокоится, пока не наймется на другое судно. Увещевать человека, которому привидения мерещатся, – все равно что посылать на топ мачты перетрусившего юнгу.
О случившемся в тот вечер Джек Бентон ни словечком не обмолвился. Мне неизвестно, знал ли он о двух вилках и понимал ли, отчего взбеленился кок. Матросы-то замечали, как тяжко Джеку, с каким трудом он держится. Внешне спокоен, даже слишком, а лицо напряженное; нет-нет да и пробежит по этому лицу судорога, когда парень стоит у штурвала, и тотчас он резко оглянется назад.
Рулевой так делает, только когда к корме подбирается чужое судно. Бентон же озирался беспричинно, и вот что примечательно: другие матросы как будто заразились от него, они тоже вертели головой на штурвальной вахте. Однажды это не укрылось от глаз старика.
– Ты чего оглядываешься? – спросил капитан.
– Просто так, сэр, – ответил рулевой.
– Лучше на крюйс-бом-брамсель смотри. – Старик будто забыл, что нет у нас прямых парусов.
– Слушаюсь, сэр, – ответил матрос.
Капитан велел мне спуститься в его каюту и вычислить текущую широту, а сам направился в рубку – любил он посидеть там за книжкой. Возвращаюсь я на палубу и вижу: рулевой снова мотнул башкой. Я задержался возле него и поинтересовался: почему это вы все озираетесь, мода, что ли, такая пошла? Он помялся и ответил коротко: да нипочему. А потом видит, что я с равнодушным видом стою, – значит, спросил просто так, от нечего делать, – и, понятное дело, разговорился. Дескать, не станет он утверждать, будто наблюдал нечто диковинное, да и много ли диковинного в том, что помаленьку напрягается бизань да крутятся желобчатые колеса. Когда крепчает ветер, такое в порядке вещей. Вот только посвист тросов в блоках показался матросу странным. Это же новая манильская пенька, у нее в сухую погоду голос тихий, что-то между шорохом и скрипом. Я посмотрел на тросы, потом на рулевого и ничего не сказал. Матросу же не молчалось, и вскоре он поинтересовался, не слышу ли я чего-нибудь необычного. Я напряг слух, однако никаких странностей не уловил, о чем и сообщил рулевому. Парень сконфузился и заявил, что не склонен грешить на свои уши, поскольку всяк стоявший у этого штурвала нередко слыхивал этот звук – то ночью, то днем и порой на протяжении доброго часа.
– Будто дерево пилят, – сказал я.
– Для нас это куда больше похоже на «Нэнси Ли». – При последних словах матроса пробрала нервная дрожь. – Мужчина насвистывает. Неужто не слышите, сэр?
Я слышал только скрип манильских канатов. Близился полдень – ясный и теплый полдень южных широт, – а такой час и такая погода не располагают к боязни. Но тут мне вспомнилось, как полмесяца назад, штормовой ночью, ветер доносил сверху вот этот самый мотив, и признаюсь без стыда: ко мне мигом вернулся тогдашний страх и захотелось очутиться как можно дальше от «Элен Б.». Лучше бы на борту дряхлого фузового парохода с ветряной мельницей, стареньким шкипером из сороквосьмушников и свежей течью при любом ветерке.
В следующие дни жизнь на борту нашей шхуны мало-помалу сделалась совершенно невыносимой. Не то чтобы ходило много пересудов – матросы стыдились своих подозрений и страхов, хоть и свободно делились друг с другом догадками. Весь экипаж приумолк, редко кто-нибудь подавал голос, и почти всегда это была команда или отклик на нее. Сменившийся с вахты не засиживался над своей тарелкой – поест и сразу в кубрик спать или на полубак курить, ни с кем даже словечком не перекинувшись. У нас у всех бродили одни и те же мысли. Такое ощущение, будто на шхуне завелся тайный пассажир. Прячется где-нибудь в трюме, или на палубе, или в оснастке, или на грузовой стреле, и ест наравне со всеми, вот только хлеб свой не отрабатывает. И мы уже не подозревали – знали наверняка. Он не занимал места и даже тени не отбрасывал, и никто из нас не слышал его поступи. Но пайку свою этот «пассажир» употреблял строго по склянкам, а еще…
…А еще он насвистывал «Нэнси Ли».
Такое даже в самом кошмарном сне не приснится, и осмелюсь утверждать, что большинство из нас пыталось убедить себя: это всего лишь морок. Но бывало, стоишь ты в погожий день у наветренного борта, и дует в лицо ласковый бриз, а повернешь случайно голову одновременно с соседом – и прочтешь в его глазах ту же мысль, что и тебя гложет: не морок это, а нечто похуже. И отвернешься, как и он, охваченный мрачным и тягостным чувством, и пожалеешь, что нет возможности переглянуться с человеком, жутью этой не снедаемым; просто не осталось на шхуне таких людей.
Рассказывать о дальнейшем путешествии «Элен Б. Джексон» особо нечего. Были мы нормальной судовой командой, а теперь больше смахивали на ораву безумцев. Но вот наша шхуна миновала крепость Морро-Касл и бросила якорь в Гаванской бухте. Кока свалила мозговая горячка; в бреду он буйствовал. У остальных с душевным здоровьем обстояло ненамного лучше. В последние три или четыре дня творилось черт-те что, и никогда еще на моей памяти не была столь велика угроза бунта. Парни не испытывали жгучего желания кого-нибудь покалечить, но они мечтали убраться со шхуны, хоть бы даже и вплавь. Страшно давило на разум незримое присутствие товарища по плаванию, которому вздумалось вернуться из мертвых; не было сил терпеть проклятый посвист. Кабы не наш со стариком зоркий пригляд, наверняка однажды тихой ночью матросы спустили бы шлюпку да отвалили, предоставив капитану, мне и полоумному коку вести шхуну в гавань. Мы бы, конечно, справились при попутном ветре, благо идти недалеко. Разок-другой я поймал себя на мысли, что и впрямь не прочь остаться без команды – страх, изводивший матросов, уже и меня пробирал. Понимаешь ли, мне и верилось, и не верилось, но какая бы чертовщина ни творилась на судне, я не желал отдавать ей свой рассудок. Как и все мои спутники, я ожесточился. Находил всевозможные занятия для матросов, сгонял с них семь потов; случись мне, как Джиму Бентону, свалиться за борт, парни были бы только рады. Не сочти, будто мы со стариком принуждали их к бегству, чтобы не платить заработанного. Печально признавать, но среди шкиперов и старпомов хватает бессовестных сквалыг. Однако Хэкстафф был кристальной совести человек, он бы этих бедняг ни на паршивый цент не обсчитал. Я не винил матросов за желание убраться со шхуны и видел только один способ спасти их от помешательства: работа до упаду, с короткими перерывами на сон. Уставая до смерти, они забывали о наваждении.
