Но память об ощущениях кошмара, из которого никак не находишь выход, осталась.

Здесь была та самая тьма.

Потом Кын ощутил в ней две вещи: во-первых, шорох. Незаметный для иных, но явственный для него, специфический шорох электричества, движение токов в микросхемах. Пусть Кын редко пользовался человеческой техникой, но он ощущал её хорошо, потому что между ним и ею было дальнее сродство, единый изначальный принцип. Здесь, в темноте, что-то работало. И не холодильник или роутер, а что-то ещё, наделённое злым намерением. Как омерзительно — портить вещи и превращать их во что-то одушевлённое, но злобное!

Во-вторых, он понял вдруг, что его движения замедлились. Чем больше он прислушивался к себе, тем неповоротливее становился. Он уже не смог бы скользнуть в тенях, если бы они тут были. Но их не бывает в полной темноте, так тьма и отличается от света — отсутствием теней.

Не смог бы пролететь серебряной дымкой, извиваясь в воздухе и впитывая его, свою родную стихию.

И он начал терять связь с телом, которое занимал. Происходило невозможное, потому что пока Кын сам бы не захотел это тело покинуть или не перешёл бы пресловутую черту, связь порваться бы не могла.

Он крутанулся на месте — невыносимо медленно. Заверещал — своим собственным голосом, высоким, переходящим в ультразвук, от чего где-то в доме что-то разбилось. И наконец, от отчаянья, выбросил вверх и в сторону снопы искр.

Одна из них попала в потолочный светильник и оживила его на несколько мгновений.

Стены квартиры были исписаны символами. Ли Кын давно и хорошо их выучил, но всё ещё был обязан им подчиняться. Не бесполезные молитвы или амулеты, написанные шарлатанами. А истинные слова из языка Фантасмагории. Они держали его на месте.

Как будто этого было мало, на полу тянулась непрерывная линия из риса. Она была толще возле входной двери, там же валялась перевёрнутая чашка, наверное, тот шорох означал, что рассыпался рис, замыкая круг. Какая-то не особо хитрая система, что заставила чашку опрокинуться, когда дверь открылась и закрылась.

То, что заняло место Ким Китхэ, не смогло узнать Ли Кына, но почуяло неладное. Символы и рис — грубо, но универсально. Одна вещь от волшебства духов, другая — от волшебства людей. Должно сработать почти для любого щин.

И наконец Кын увидел ту одушевлённую злобой вещь: маленькая камера на столике прямо напротив двери. Наверняка работала в режиме ночного видения. Записала, как Ким Санъмин проникает в чужую квартиру.

Ловушка, расставленная для духа и для человека.

Ким Китхэ мог придумать такое, если только знал точно: «Ким Санъмин» придёт сюда. Значит, начальник Ким уже управляет теми, кто считается его собственным начальством. Он уже заморочил им головы. И ещё он изучил Ли Кына, пока тот думал, что никто ничего не замечает…

Маленький наивный дух, как будто говорили символы на стенах, кем ты себя возомнил? Тебе почти десять веков, а мозги у тебя, как у хлебушка.

Кын издал ещё один визг — слабый и отчаянный. Никто не знает, что он здесь! Символы на стенах слепили его, рис мешал думать, а человеческим телом завладела паника.

Светильник погас, и Кын выпустил ещё две слабенькие искры — одну в потолок, а другую туда, где стояла камера.

Ему повезло так, что он поверил, будто и у щин есть собственные хранители: камера затрещала, а потом вспыхнула.

Её злая воля колыхнулась, разгоняя тьму. Человеческое тело отчаянно бросилось к двери и само разбросало рис.

Кын заплакал от счастья, рванул на себя дверь. Или это сделало тело Ким Санъмина?

В любом случае, ничего не вышло. Что-то случилось, когда Ли Кын почти утратил подвижность. Его тело духа, его любимый облик, «свёрнутый» и ждущий в особом «кармашке», приклеилось к символам на стенах. Они всё ещё не давали духу уйти.

Кын рванулся снова, отдирая себя от любимого облика. В конце концов, его можно вырастить и заново, коли уцелеет душа.

Он двинулся внутри человеческого тела, устраиваясь поплотнее, вжимаясь во вместилище, предназначенное для души. Не очень хорошо, но лучше, чем оставаться в ловушке.

Ему удалось открыть дверь, хотя тьма держала её крепко.

Потом — выбраться в коридор.

И — добраться до лифта.

Он мог покинуть это место только как человек, но это было и к лучшему, меньше останется следов.

В темноте он пробрался к насыпи и спрятался среди деревьев. Они дали ему убежище, сочувственно склонили ветви, насколько могли. Кын отдыхал. Нельзя было возвращаться пока в «Чонъчжин», потому что теперь у той твари в теле начальника Кима есть сброшенный облик Ли Кына. Она может что-то унюхать. Нужно спрятаться, залечь на дно. Может быть — буквально, на мутное дно Ханганъ.

Он расскажет всё Ок Муну… потом. Когда проглотит стыд и отдохнёт. И придумает, что именно сказать. Наверное, так… Кын дрожал, чувствуя, как на него наползает отупляющий сон. Слишком устал, чтобы по-настоящему думать. Нужно уходить отсюда, пока не уснул прямо здесь… где его так легко отыскать.

Встряхнувшись кое-как, он поблагодарил каштаны, сполз с насыпи, когда вокруг никого не было, и побрёл к ручью.

—

Юнха открыла глаза и в первую минуту не могла вспомнить, где она. Что-то не давало покоя, что-то было не так вокруг.

Что-то приснилось ей — мрачное, холодное, как очень глубокая вода. Сон ушёл, но осталось тревожное чувство, будто он сбылся, а Юнха ещё не знает об этом.

Она сидела на постели, оглядываясь: как будто стены эти были ей знакомы, и очень хорошо, но что же не так?

Потом окончательно проснулась и увидела, что это всего лишь её мансарда.

Опостылевшая, но вполне знакомая — до каждого скола на стенах и трещинок на столешнице.

Она едва поднялась с постели, а смартфон тут же загудел: «Пообедаешь со мной?» — Мун как будто точно знал, что Юнха, проспав пол-утра, наконец-то встала.

Потому сразу, не дожидаясь ответа, он добавил: «Приготовим вместе?»

«Что хочешь приготовить? 😊» — Юнха плохо давалась готовка, но, по крайней мере, нарезать овощи она бы смогла. Зевая, она прочла ответ:

«Придумаем что и купим продукты».

Юнха засмеялась: вот и весь день занят.

«Хорошо 😊»

«Когда мне зайти за тобой? Через сколько?»

«Ты же можешь оказаться здесь в любой момент, правда?»

«Могу, но без разрешения не буду».

Она оставила себе полтора часа на сборы, но ей так не терпелось увидеть Муна, что Юнха удивила сама себя: была готова к прогулке ещё до назначенного времени.

Тревога, оставшаяся после сна, лежала маленьким холодным камешком на дне мыслей и иногда беспокоила, но Юнха вынуждена была признать: желание увидеть Муна заслоняло собой всё. Они виделись вчера, но уже провести и день без него — и без чего-нибудь вроде работы, способной хотя бы отвлечь, становилось тяжело.

Юнха влипла в то, что для просто человека могло стать бременем, она знала это — и ей уже было всё равно.

День опять был хмурый, дождь шёл время от времени и очень лениво, тоже не желая работать в воскресенье. Но всё же вместо прогулки, на которую втайне надеялась Юнха, вышло ровно то, что и было обещано: покупка продуктов по дороге до дома Ок Муна.

Он готовил слишком хорошо, чтобы Юнха решилась в это вмешиваться: ей хотелось поесть вкусной еды, а не той, которую она обычно готовила сама или приносила домой из какого-нибудь ресторанчика (но только не с первого этажа и не из здания со страшной вывеской… и ещё не из парочки заведений вокруг дома с жестяной мансардой). И она больше смотрела, как двигаются руки Муна, творя самое обычное волшебство, на которое способны и люди тоже.

И где-то посреди этого — и посреди пара от кипящего бульона, стука ножа о деревянную доску, соблазнительных запахов почти готовой уже еды — вдруг замерло на мгновение время, и Юнха впервые с детства ощутило то самое тёплое чувство: пребывание дома.

Простые вещи, без которых она в глубине души никогда не мыслила счастье.