— Тебе тоже нужно тело для существования в мире людей, — Кын затараторил, прыгая, отскакивая — играя в дурные салки. И постепенно выдыхаясь.

— Думаешь, спрятался хорошо? Думаешь, я не могу тебя узнать? Да я знаю всех!

Прыжок.

— Ты тьма без лица, поселится такая в человеке и изменит его изнутри.

Отскок.

— Оборвёт связи, разлучит с близкими, будет питаться его одиночеством! Пока не сожрёт полностью…

Прыжок повыше и кувырок.

— Дух разреженной толпы, Дух отчуждения! Чёрный туман, гниль и слизь…

Ещё чуть-чуть. И потом можно бежать.

— Хынъму! — закричал Кын.

Бросился к символам.

И повис, сжатый за горло крепкими пальцами.

Хынъму впервые заговорил: у этого существа не было голоса, оно использовало голос тела, которое занимало, но при этом сипело и шепелявило:

— Трепло. Вс-шего лиш-шь имуги, которому одной капли не хватило.

Выразить насмешку у хынъму получилось плохо, но Кына это мало утешило.

Он задыхался. Пальцы хынъму впивались не просто в горло человека, но в того, кто сидел внутри тела, в того, кто был создан из пара и электричества и надеялся однажды стать лучше самого себя. В его упования, мечты и желания. В робкую любовь, на которую он бы не осмелился в иных обстоятельствах. В привязанности, которые он обрёл. В то, что он привык считать собой.

Прикосновение хынъму прожигало в этом дыры, и Кын стремительно слабел.

Он подумал, что тело Санъмина не исцелилось полностью, хотя осталось немного, и жалко оставлять его вот так, не закончив работу, но если не уйти, чего доброго, пальцы хынъму задушат и человека.

Кын выскользнул из человеческого тела, и воздух земли людей обжёг его тут же.

Хынъму отчётливо хмыкнул: Кын облегчил ему работу. Покинул тело, что хранило его, и теперь…

Хынъму растёкся дымом, собираясь Кына сожрать.

Но Ли Кын и тут обвёл его вокруг пальца: пожирать оказалось нечего. Мир людей добрался до него первым, и Ли Кын — имуги — исчез навсегда.

Юнха очнулась от работы и увидела, что же вышло у неё: на бумаге появилась схема или чертёж, устройство чего-то или же план вроде тех, что вешают на стенах рядом с огнетушителями, — указания, где ближайший выход.

Она сама не могла его прочесть. Он даже как будто менялся и плыл, когда Юнха пыталась в него вглядеться. Ещё он был расчерчен тоненькими линиями, что путались друг с другом, складывались в узор, сходились в кольцо, даже сжимались в него, а оно само будто тоже указывало на что-то или кого-то.

И были надписи. Тут Юнха удивилась сильнее всего: все они были на ханчжа, а Юнха не то чтобы хорошо помнила иероглифы. Не смогла прочесть и половины, и потому надписи ничего для неё не значили и ни во что толком не сложились.

Юнха скатала рисунок и убрала в услужливо появившийся на столе тубус.

Сколько она пробыла здесь? Телесные ощущения были слабыми, и чувство времени тоже отключилось, но вряд ли всего несколько часов. Оставалось только надеяться, что не дни.

Она покинула терминал архива и, едва вступив в мир людей, где царила глухая ночь, в квартиру Муна, сразу же повернула к ванной. Вряд ли будет лучше, чем в прошлый раз, когда о себе напомнило всё.

Ей стало плохо чуть позже, закружилась голова, во рту появился горько-металлический привкус. В первый миг она решила, что дело в голоде и жажде, но потом поняла — нет, нет, вовсе нет, это другое. Это то, что уже случалось. И теперь снова — снова дрожит и рвётся связь, в этот раз уже по-настоящему, сейчас её не получится удержать.

Юнха всё равно попыталась. Когда такое случилось в прошлый раз, Ким Санъмин не хотел по-настоящему уходить, он тоже пытался цепляться за воспоминания о человеческой жизни, и удержать связь с ним было проще. Но теперь происходило что-то иное: где бы ни был Кын и во что бы он ни вляпался, закончилось всё… неизбежностью. Тем, что не щадит никого, пусть и приходит к разным существам в разное время. Кто-то не проживёт и дня, кто-то продержится почти тысячу лет.

Почти — у него оставалось ещё время. Но то, что пришло за Кыном, было неумолимым, неподкупным и неколебимым.

Связь с Ли Кыном выскользнула из рук Юнха, оставив её без сил.

Она соскользнула вниз, цепляясь за косяк какой-то двери — Юнха уже не могла бы сказать, в какой части квартиры находится. В глазах темнело, в свете тусклой настольной лампы, Юнха ещё видела какое-то время ножки стола, тубус рядом с ними и собственную кисть — пальцы мелко подёргивались, и это было очень страшно. Потом всё пропало. Свет, и звуки, и боль от потери — та тоже на время перестала её терзать.

—

Чиён дрожащими пальцами остановила запись и сбросила вызов. Потом переслала файл в чат с Ок Муном.

Она выполняла всё машинально, стряхивая собственные слёзы с экрана, когда они падали туда.

Если бы она сейчас остановилась, то потом не смогла бы ничего ещё долгое время. А запись — запись должна была попасть к Мунщину, ведь ради неё… из-за неё…

Чиён чувствовала, как дрожат не только пальцы, но и рот и веки, она слизывала соль с губ, когда становилось слишком мокро, и соль казалась ей ядом.

Потом она легла на левый бок, положив телефон рядом с головой, и уставилась в стену, по которой в свете ночника ползли уродливые тени. Не было в комнате ничего, что могло бы их отбросить. Это двигались события, пытаясь перестроить прошлое, но всё без толку. Случилось то, что случилось.

Она зарыдала, закрыла рот ладонью, чтобы не закричать и не разбудить кого-нибудь. Её тело трясло, жар в нём пульсировал, нарастая и спадая и мучая её ещё больше.

Потом телефон загудел, и Чиён, едва собравшись с силами и промазав два раза мимо значка, включила громкую связь.

— Я не хотела к нему привязываться, — зашептала она, и грудь её сжалась, а сердце заныло, она издала дрожащий всхлип, стараясь успокоиться, иначе слова бы застряли в горле, и в груди, в животе — везде, где в человеческом теле мог жить звук.

— Я верила, что он будет отвлекать меня… от моей задачи, — её шёпот обжигал огнём её саму. Собеседник молча слушал её, давая ей выговориться. — Но он был… таким наивным и порой смешным, но таким… милым… и я… это слабость, я позволила ей овладеть мной… я позволила ему, впустила в своё сердце, хоть и не подавала пока вида… и потом он так разозлил меня… я не думала, что мы больше не увидимся… я не думала…

— Я верю, он не исчез просто так, — произнёс Ок Мун. Он звучал печально, но спокойно. Чиён бы насторожилась, если бы могла думать сейчас ещё и об этом. — Ты же знаешь, что имуги не становятся драконами, они просто умирают. И потом рождается дракон. Одна форма уходит, уступая место новой.

— Знаю… — прошептала Чиён. — Но его нет сейчас. Он не успевал, я знаю, что он не успевал наполнить чашу. Правда думаешь, мы ещё встретимся?

Ок Мун ответил не сразу.

— Он наверняка сказал тебе, что связанные красной нитью встретятся вновь. Он искренне верил, что вы с ним связаны.

Чиён снова заплакала.

— Мне нужно идти, — виновато произнёс Ок Мун. — Я не знаю… что сказать тебе…

— Не нужно ничего говорить, — пробормотала Чиён сквозь слёзы. — Ничто не поможет, никакие слова. Просто сделай так, чтобы его поступок не был бесполезным.

— Не будет, — пообещал Мун. — Он помог мне — и всем. И потому вы обязательно встретитесь вновь.

—

Юнха проснулась, когда разгорелся розовый рассвет. Она лежала на диване в гостиной, под пледом, и утренний свет касался её лица через щели в жалюзи.

Юнха села: кажется, ночью она просто упала, потому что… Тут она вспомнила, что случилось, и слёзы сами потекли по щекам.

Вытерев рукавом лицо, Юнха поднялась — и качнулась от голода. Видимо, Мун приходил ночью и перенёс её на диван, но сейчас она снова была в доме одна.