Юнха задумалась: стоит позвонить Муну или дождаться, когда он придёт? Может быть, он занят прямо сейчас. Написать сообщение?

Проверить офис внизу?

Эта мысль показалась с недосыпу самой здравой.

Юнха подошла к входной двери. Узор на косяке снова задвигался, быстрее и живее. Его переплетения не были только цветами, листьями и стеблем. Теперь Юнха видела: узор — нечто большее.

Вспыхнули снова нити, на свету человеческого мира похожие на тёмно-алые прожилки. Все, кого она знала, кого любила, недолюбливала, не замечала, забыла, были в их переплетении.

Самые прочные, самые надёжные связи с близкими — с Хан Чиён прочнее всего. Связь с Ким Санъмином вовсе не порвалась, хотя вела теперь за пределы реальности. Тусклые и вялые, связи с родственниками всё же существовали. Едва оформившаяся нить между ней и Ли Кыном могла стать прочнее. А та нить, что вела к Муну… пела.

Потом Юнха услышала голоса — на миг, но все вместе. Почувствовала, что творится у других на сердце.

Проследила, как нити уходят всё дальше, вплетаясь в общий узор человечества, как дрожь связей между людьми формирует события.

Близость обрушилась на неё, как тёплый ветер в стылом жутком северном феврале. Здесь таких даже не бывает, но сейчас Юнха чувствовала через кого-то, что это за тёмное и страшное время года.

Она едва могла пошевелиться, даже вздохнуть от великолепного хрустального звона, которым наполнился мир.

Она никогда не была одна. Даже если бы захотела — не могла.

Тот узор на двери… Юнха коснулась его. Сказка или быль, но это случилось давно и теперь нараспев читало само себя.

То, о чём не смог сказать Мун: он оставил послание так, застенчиво и смущённо пытаясь поведать Юнха, как всё начиналось.

Это стало далёким сном: луч света неспешно пересекает учебную комнату, ползёт по дряхлому шкафу со свитками. Свитки самое драгоценное в их доме, отец не расставался с ними и в голодные времена. Он великий учёный своего края, пусть это и не принесло его семье богатства, и свитки в той комнате важнее его жизни. Возможно, кто-то задался бы вопросом: только его или жизни его сыновей тоже?

Но младшему из семи сыновей слишком мало лет, чтобы додуматься до таких вопросов. Родителям невозможно противоречить, и мудрость их безгранична, вот пока всё, что он знает.

Солнце заглядывает в учебную комнату с любопытством. Оно видит, как один из братьев заставляет деревянный шарик танцевать в воздухе. Другой едва касается кисти — и рождаются стихи о восточном небе. И самый младший из братьев рисует на огрызке бумаги цветочный узор: три цветка, сплетённые в кольцо, которое движется, отмеряя время.

Иногда ему это в самом деле ещё снится: времена, когда их дом не обнищал, а отец не отправился торговать — чего совсем не умел, мог бы выбрать что-то и получше. Отправился — и исчез на несколько лет.

За эти годы младший сын научился сомневаться в том, что взрослые всё знают лучше. Он бы не сказал этого вслух и не стал бы перечить, но сомнения жили и скользили в нём, как рыбы в пруду.

За сном о хороших временах всегда приходит кошмар — хотя он-то придёт в любом случае, под утро, последние три недели — неизменно. Ему снится матушка: приходит в комнату сыновей, оставляет влажные следы ног на краешках одеял. Мокрые волосы, прилипшая к телу белая ткань сокчогори, закрытые глаза, бледное, почти синее лицо.

Он всегда пробуждается с тихим вскриком — и одновременно просыпаются его братья, тоже крича и плача. Им всем снится одно и то же.

Матушка отправилась отыскать отца — и тоже не вернулась. А теперь является им утопленницей.

И они знают, хотя никогда не говорят между собой, что матушка их, госпожа Ёсан, особенная, и что могла бы и в самом деле прийти к ним во сне, чтобы предупредить о чём-то.

Нынешний сон ещё ужаснее обычного: матушка открывает рот, будто пытается вымолвить слово, но голос её украден глубокой водой. И с болью видят дети госпожи Ёсан, как мука наполняет её холодное и мокрое лицо.

Они просыпаются ещё до рассвета, все разом, в тревоге: сегодня что-то произойдёт.

Матушка и отец прибывают тем же днём по реке, в большой лодке, нагруженной деньгами, рисом и солью. И сыновья смотрят на отца: великий ум горел в его глазах, а теперь они будто мутью заплыли, а что до матушки… кем бы ни была прибывшая с отцом госпожа, но только им она не мать. Отцу будто глаза ответили, не замечает, что госпожа рядом с ним вовсе не его жена. Уж сыновья-то его всё видят. Пусть и горит в пришлой госпоже схожий огонь, и ликом похожа и статью, но вместо сердца — чёрный клубок червей.

Младший сын видит это первым и яснее прочих. Стоит госпоже войти в дверь дома, и младшего сына наизнанку выворачивает от рвоты. Дверь осквернена, а вместе с ней и весь дом станет чёрен и прогниёт.

Солнце больше не заглядывает в окна бывшего великого учёного, и в доме том командует не женщина, а сгусток червей.

Госпожа тоже всё понимает: сыновья великого учёного видят её суть, а она видит их. «Зверёныши», — шепчет она по ночам, ворочаясь рядом с чужим мужем, спящим мёртвым сном. Надо избавиться от них, пока они не придумали, как извести её.

И вот проходит неделя-другая, и на госпожу нападает какая-то хворь. Есть госпожа не может, и спать, и сидеть, и лежать, всё ей больно, и на всё она жалуется. И отец семи братьев отправляется за окраину города, спрашивать у гадалок да шаманок, как помочь его жене. Потому что в его свитках и в его знаниях нет ничего об этой хвори и об её излечении.

Все гадалки да шаманки твердят в один голос (и все они удивительно напоминают госпожу, только в разных одеяниях и масках): лишь одно излечит хворь «матери» — пусть съест она печени сыновей.

Прежде чем отец их вернётся в дом, семерым братьям является наяву их настоящая матушка, и голос её всё же прорывается сквозь толщу воды: идите в горы и ждите. И они уходят, взял лишь луки да ножи.

В горной хижине, выстроенной охотником, что сбил когда-то с неба лишние солнца, они ждут. К ним прибегает олень, и в его глазах видят они отблеск разума матушки: за мной придёт кабаниха и шесть поросят, говорит олень, не трогайте кабаниху, но возьмите поросят, достаньте их печень и пусть младший из вас отнесёт это чужой госпоже в нашем доме.

Так они и делают. Духи приводят им поросят, и те отдают свою печень, и она отрастает заново на глазах, и вот уже поросята бегут дальше, вслед за матерью. И после этого уже нет разницы между миром людей и миром духов, потому что пройдена грань. Раньше лишь отблески с другой стороны доносились до братьев, но теперь они во власти иного.

Младший из них берёт сырую свиную печень и относит назад, в город. По дороге он призывает соседей быть свидетелями чуда: ибо принёс он лекарство, чтобы исцелить госпожу в доме великого учёного Нама. Как и предсказано гадалками да шаманками.

Правда, все гадалки да шаманки на всех окраинах города тут же отнекиваются: они, мол, ничего не советовали, их, мол, никто ни о чём и не спрашивал.

С рыданиями отец встречает младшего — и последнего из сыновей, как он думает. Знает, что теперь должен лишиться единственного оставшегося ребёнка, но не говорит ему: поверни назад, не входи в дом, беги! Лишь смиряется с тем, что случится.

Младший из сыновей входит в дом, от пришлой госпожи дух стоит в нём гнилой, стены изнутри почернели, а дверь вот-вот рассыплется.

Госпожа с нетерпением ждёт, когда же получит угощение. Набрасывается она на печень и сжирает её тут же, причмокивая. Не замечая ничего: как глядят соседи сквозь открытую дверь на то, что творится в доме. Как смотрит на неё саму младший из семи сыновей. И что вкус у печени не тот, не человеческий.

Измазавшись в крови вся, она говорит: чую я, мне знатно полегчало. Ежели съем и седьмую, то хворь, должно быть, и вовсе уйдёт.

В тот же миг младший из сыновей зовёт остальных братьев — прячутся они в толпе людей и ждут, когда тёмный дух выдаст свою природу. Люди же в ужасе от того, что видят: нечеловеческие дела творятся в доме великого учёного этого края.