— Он бы обезопасил себя, если бы хоть что-то важное прошло через его руки, — продолжила Юнха. — Но ты же не думаешь, Кын, что он хранит свой «спасжилет» прямо в офисе?

— А дома? — тут же спросил Ли Кын.

Юнха неуверенно пожала плечами:

— Он переехал три месяца назад. Я ещё не была в его новом доме. Сперва Китхэ говорил…

— Не называй его по имени, — пробурчал Мун.

— Сперва тот человек говорил, — послушно начала заново Юнха, — что в квартире всё ещё бардак, а потом… наши отношения уже изменились. Я не знаю, мог ли он поставить себе, допустим, сейф.

«О чём я говорю? — мелькнула у неё мысль. — Ли Кын заразил меня своим бредом».

Кын тут же загорелся. Теперь он строил планы, как можно попасть в квартиру начальника Кима. Потом Мун саркастически заметил, что нормальные преступники должны иметь схрон или арендовать багажные ячейки, а может быть даже, где-то в Сеуле или около него есть закопанный в землю сундук с погаными сокровищами «КР Групп». Ли Кына эти слова остудили — но совсем немного.

Юнха слушала их разговор вполуха. Её мысли скользнули в прошлое: каким странным теперь казалось, что она всерьёз думала, будто проживёт с Ким Китхэ всю жизнь. Быть в отношениях с ним — всё равно что доверить свой маршрут автопилоту, но вдруг обнаружить, что обратно управление тебе уже не получить. Решение было принято однажды и навсегда. И что потом? Либо смириться, либо найти силы — и выпрыгнуть из движущейся ловушки.

Она вспомнила ещё, как читала узор событий в архиве Фантасмагории. Всё, что случалось с Ким Китхэ до случая с ножом для шинковки, ощущалось так же, как любая человеческая история. Но после Юнха будто слепла, когда пыталась прочесть его узор, и это было страшно и очень… холодно. И духи вдруг будто тоже стали избегать этого человека, и он исчез из их «протоколов».

И ещё с того дня Ким Китхэ перестал ей писать, не говорил с ней, не пытался, как раньше, возобновить их отношения… Даже работой её не интересовался. Это такое облегчение.

Но также значит, что им руководят теперь другие… мотивы и желания? То, что захватило его, преследует собственную цель. «Я видела язву под Ёксамдоном, — думала она. — Плывущих в реках грязи проточервей. И тех, что извивались, пытаясь пробраться в тело Санъмина. Не может быть, чтобы сидящая в начальнике Киме вещь не была той же природы».

—

Кын не любил, когда его не принимали всерьёз. Поэтому он вспомнил, что вовсе не подчиняется служебной иерархии Фантасмагории, правилам её дурацким и протоколам. Конечно, мнение Ок Муна он уважал, но хёнъ не запрещал ему прямо следить за начальником Кимом.

Потому что Кын об этом не спрашивал.

В словах о ячейках хранения и закопанном сундуке был смысл, но идея начать с квартиры начальника Кима была соблазнительнее, потому что проще.

И после того, как Кын отыщет там «уничтоженные доказательства», он наконец-то оправдает себя как помощника Мунщина. И все будут им гордиться — хёнъ, его новая подруга Чо Юнха и, обязательно, Хан Чиён.

Его мысли снова сделались простыми, утратив человеческую сложность и многослойность. Чем больше он поддавался гордыни, тем больше терял связь с эмоциями и чувствами тела, которое занимал. Кын это знал, но знал и то, что ещё не перешёл опасной черты. Простота мыслей была ему нужна, чтобы не сомневаться в себе и своих гениальных идеях.

Люди полны сомнений, и это неприятно.

Он промучился теми сомнениями с часок, пока не додумался: надо на время перестать притворяться человеком. И всё тут же стало проще.

На всякий случай Кын не стал спрашивать у Чо Юнха адрес. Пробраться в хорошо знакомые помещения «Азем Тауэр» и похитить нужное из базы отдела кадров — плёвое дело для того, кто истоптал уже корпоративную сеть своими ловкими лапами.

Закончив с делами в «Азем Тауэр», Кын перебрался на другую сторону Тханчхона. Он шёл пешком, потому что времени было предостаточно: до заката он ничего не собирался делать. А усталость, даже в человеческом теле, его почти не брала.

Новое логово Ким Китхэ было в одном из огромных жилых комплексах южнее Олимпикро. В корпусе с видом на школу, а не на «Лотте Ворлд», хихикал Кын: не так уж и достойно.

Жилой комплекс был окружён насыпью из камней и земли, в два раза выше среднего человека. Морочить голову охранникам Ли Кыну было лень, так что он неспешно прогуливался вдоль насыпи, пока не оказался в надёжной тени от каштанов. Несмотря на сентябрь, желтеть они не спешили, и Кын посмотрел на них укоризненно. Затем скользнул в тень, а по ней — вверх, и оказался на территории комплекса. Он миновал первый из домов и уселся на детской площадке на скамейку, сохраняя форму полутени — так, чтобы люди его не замечали, но и рядом не садились.

Отсюда он смотрел прямо на 317-й корпус, бежевую махину в двадцать семь этажей с монументально оформленным входом. Начальник Ким жил на четырнадцатом.

Кын сидел, нахохлившись, почти не двигаясь, не обращая внимания на моросящий дождь и не сводя взгляда с дома. От окон слева на четырнадцатом этаже тянулись к соседям — вверх, вниз и в стороны, чёрные хвосты, похожие на всполохи. Они колебались, сжимались и растягивались снова, перемещались вдоль трёх окон. Начальник Ким был дома.

Там, где всполохи касались соседних окон, оставался след. Иногда он таял сразу же, иногда задерживался — как утренняя дымка, но все же со временем уходил. Но у одного окна след был жирным, почти чёрным. И держался там крепко.

Ли Кын ждал. Он не двигался, дышал редко — только чтобы тело не потеряло сознание, и мог бы просидеть так дни. Ему была почти тысяча лет, время давно значило для него немногое.

На закате всполохи сдвинулись. Кын увидел, как они скользнули вниз, и затем из подъезда вышел начальник Ким.

Повернул налево, к одному из выходов из жилого комплекса.

Кын, серебряной дымкой, последовал за начальником Кимом. Держась, однако, подальше, чтобы тот не почувствовал присутствие щин.

Начальник Ким покинул комплекс, перешёл дорогу и повернул направо, назад. Насыпь вынуждала его удлинить дорогу почти в два раза, и Кын позлорадствовал: вот и селись в таких «крепостях».

Ему не очень нравились эти многоэтажные кварталы, будь он человеком, предпочёл бы квартиру в доме как у Ок Муна.

Наконец, начальник Ким зашёл в «Бабушкин чхуотханъ», чьи витрины светились тепло и приветливо. Людей там было уже предостаточно, и Ли Кын даже заметил, как начальник Ким с кем-то здоровается — и улыбается почти как настоящий человек.

Кын бросил снова взгляд на вывеску и скривился, припомнив ресторанчик возле кладбища ванов. Будь Кын суеверным щин, решил бы: такое совпадение — дурной знак.

Но он просто перенёсся через улицу, насыпь и двор к 317-му корпусу. Дальше у него разрешения от духов дома идти не было, и он совсем не хотел, чтобы кто-то из воплощений Муна настучал на него хозяину. Поэтому «поговорил» с электронным замком и убедил того, что он свой. То же рассказал и лифту и оказался перед квартирой начальника Кима.

От неё уже несло гнилью, хотя люди вряд ли улавливали сам запах. Ещё слишком рано, да и не все чувствительны к таким вещам. Если только в соседях начальника Кима не числится шаманки или будущего щин, то никто не догадывается, почему вдруг стало так неуютно жить в их любимом доме.

Кын брезгливо коснулся замка, пропитавшегося гнилью, и отключил его. Говорить с ним было бесполезно, и замок, и дверь лишились той частички духа, что должна была в них сидеть.

Кын вошёл внутрь, морщась от смрада, и прикрыл за собой дверь. Ему показалось, что она тихо прошуршала, но его уже занимали другие мысли.

В квартире было темно. Виноваты были не только плотные шторы — темнота ощущалась особенной. Такая стоит в некоторых полостях ада, где бродят только осколки, целых душ там нет, где надписи только на ханчжа, потому что давненько никто туда не заходил. В местах, забытых даже служителями, даже искажёнными от веков неблагородной работы и сошедшими с ума духами. Что в таких местах делал Ли Кын? Он предпочёл стереть у себя эти воспоминания.