И даже то, что кузен не подождал до конца похорон со своим сообщением о дележе наследства, её не особо задело. Она бы тоже беспокоилась о том, в чьём доме живёт — в своём или же в своём и чьём-то ещё.

Так что же случилось сейчас?

Раздражённые интонации, презрение во взгляде, убеждённость старшего кузена, что Юнха обязательно постарается оттяпать себе кусок дома — что её так разозлило?

Она молчала, пытаясь найти ответ и, одновременно, совладать со злостью.

Может быть, дело в полном отсутствии сочувствия? Хотя бы для приличия старший кузен мог выразить ей соболезнования. Сделать вид, что в нём есть что-то ещё, кроме этого тяжело ворочающего, тёмного клубка в груди — страха потерять своё.

— Погоди… — младший кузен окликнул брата. — Хёнъ, мы же не чужие, что ж ты… хотя бы чаю предложил сестре.

— Да, да… — тётя вскочила, будто опомнилась. — Нельзя ж так, сынок…

Старший кузен поднял палец, и тётя осеклась.

Молчавший до того дядя то ли захрипел, то ли хрюкнул, и все обернулись к нему. Но он снова был неподвижен и тих.

— О! — младший кузен не прекращал всё это время выглядывать в окно и теперь издал радостный возглас. — Вот и все в сборе!

И глянул на Юнха со злорадным весельем.

В дверь постучали, младший кузен кивнул остальным:

— Я открою.

И через минуту привёл в «гостиную» начальника Кима.

— Зачем он здесь? — спросил Санъмин, пока Юнха от удивления потеряла дар речи.

— Ну как же? — удивился младший кузен. — Будущий муж Юнха, значит, тоже имеет право участвовать в семейных делах.

— Это он вам такое сказал? — Ок Мун впервые подал голос.

Начальник Ким повернулся в его сторону, спустя мгновение узнал Ок Муна и сильно помрачнел.

До того он улыбался родственникам Юнха, как будто и впрямь считал их семьёй.

В отличие от неё.

Если её мама Ким Китхэ не приняла, то остальные родственники Юнха — которых он видел тоже нечасто, но чаще, чем будущую тёщу — отнеслись к нему с симпатией. Тётя твердила Юнха в каждом монологе, что за таких людей держаться надо.

— А разве не так? — младший кузен изобразил удивление.

— Нет, — ответила Юнха. Её злость разгорелась ярче. — Нет.

— Юнха… — заговорил начальник Ким, но она отвернулась и обратилась к тёте.

— Нож для шинковки, — чётко и холодно произнесла Юнха.

— Нож для шинковки? — растерянно повторила тётя, поднимаясь.

— Я забираю нож для шинковки, — Юнха чувствовала, что закипает с каждым словом, но звучала лишь холоднее. — Я забираю мамин нож для шинковки. Мы привезли её вещи сюда четырнадцать лет назад. Было что-то ценное — тогда можете оставить себя… Хотя что это я, — она ощущала, как яд шипит у неё на языке, — вы всё ценное ещё тогда продали.

Наступила тишина.

Младший кузен больше не улыбался, его взгляд был как тот самый нож — острый, холодный и тяжёлый.

Тётя села обратно, будто лишившись сил, в её взгляде мелькнула искренняя обида.

Старший кузен насупился и сверлил Юнха взглядом.

— Просто отдайте мне нож, — она криво улыбнулась. — Оставьте всё, дом, разумеется, мне не нужен, никакая часть от него, только тот нож.

— Где же я его найду? — прошептала тётя. Она едва не плакала.

Юнха ощутила пробуждение жалости: тётя была лучше их всех, сама жертва в этой полной холода семье, с равнодушным мужем, непочтительным старшим сыном… и младшим — может быть, настоящим психопатом.

Но ледяное пламя злости полыхало слишком ярко.

— Я найду, — отчеканила Юнха. Она хорошо знала, где лежит тот нож. Тётя просто забыла, что он принадлежит не ей.

Все вещи, которые Юнха тогда не спрятала в своей комнате, мгновенно стали принадлежать людям в этом доме. Как и она сама — почти стала принадлежать им.

Юнха обошла диван и вошла на кухню. Спокойно открыла ящик с ножами, перебирала их неспеша, удивляясь, что руки у неё не дрожат. Нашла нужный и вернулась в большую комнату.

— Мой любимый! — выдохнула тётя, увидев нож.

— Оставь матери её нож! — тут же всколыхнулся старший кузен.

— Это нож моей мамы, не твоей, — ответила Юнха. И тогда он сделал движение, будто собирается её ударить. Кажется, и сам был не уверен — у него не было такой привычки, он не трогал её в детстве, и Юнха никогда не замечала признаков, что он поднимает руку на жену. Так что он точно сомневался: как будто надо это сделать, но почему? С чего он взял, что надо?

— Опустите руку, — тихо произнёс Ок Мун, и все вздрогнули: он снова был в том состоянии, когда холодом мог обжечь.

Старший кузен опустил руку с облегчением.

— Юнха… — начальник Ким сделал шаг к ней, заговорил ласково, успокаивающе. — Ну что ты делаешь? Оставь ты им этот нож…

Юнха обернулась:

— Нет.

— Юнха… — он явно не понимал, что не стоит к ней приближаться.

Кажется, Чиён попыталась остановить его, но было поздно: злость Юнха вырвалась наружу.

— Не подходи ко мне никогда!!!

Возможно, она ещё взмахнула ножом, так что он едва не вырвался из её руки, но Юнха всё-таки его удержала.

Ким Китхэ отступил, действительно испугавшись. Остальные тоже в первый момент отпрянули.

Но потом младший кузен заорал злобно:

— Психованная! Как и мамаша её со своими сказками про духов! Ложилась под каждого, а потом выдумывала… и дочка такая же!

Юнха вздрогнула.

Но ощутила этот так, будто весь мир вздрогнул вокруг, а не она. Холмы, на которых разбит парк. Многоуровневые улицы. Река вдали. Стянутый небоскрёбами трёхэтажный Ёксамдонъ. Пригороды. Весь юг полуострова, до самого Пусана. А потом и север.

И только где-то на материке — на западе, и под водой — на востоке, эта дрожь наконец затихла.

— Не надо, — тихо произнёс Ок Мун. Он подошёл очень близко, осторожно забрал у неё нож. И взял её за руку.

— Идём.

В дверях «гостиной» он обернулся. Юнха тоже посмотрела назад.

Она увидела, что всё замерло, а кое-как проникающий из окон свет отдаёт серебром. Что в кресле у телевизора сидит одряхлевшая крыса, тункап чви — так их называют, крыс, что рыщут в поисках обрезков ногтей. И когда находят, поедают их и принимают облик человека, которому те принадлежали. И занимают его место, и живут за него, поедают его жизнь, как съели его ногти, и иногда никто ничего не замечает годами, десятилетиями, вот только стареют они быстрее — всё же не люди, а постарев, теряют разум и потом засыпают, и тело их продолжает жить. Пока не выйдет отпущенный человеку срок.

А где же сам человек? Не знает никто, куда он исчезает, когда крыса занимает его место.

— Не смотри, — сказал Ок Мун. — Ничего уже тут не сделать.

Он коснулся дверного проёма. Вздрогнули стены дома — теперь уж точно они, и только они. Замельтешили какие-то тени, мелкие, длинные, переплетённые. Покатились по полу шевелящиеся клубки, задёргались отвратительно гибкие отростки. Стало темно.

Ок Мун убрал руку и с сожалением покачал головой. У него не получилось, поняла Юнха. Сказал, что ничего не сделать, но всё равно попытался — и действительно не вышло. Слишком давно в сером доме на третьем уровне поселилось нечто. Слишком сильно сжилось с его стенами. Приросло к сердцам людей.

Давно.

Она качнулась: и пришла в себя. Всё ещё сжимая нож в руке. Глядя безумными глазами на младшего кузена — и впервые видя в его ответном взгляде страх.

— Юнха! — крикнула Чиён. — Ты что!..

Юнха опомнилась.

Обернулась на Ок Муна, и тот тут же подошёл и протянул ладонь. Юнха вложила в неё нож. Помедлила мгновение.

И бросилась прочь из серого дома.

***

Её друзья и тот странный человек — нелепый в своём желании лезть в чужие дела и к чужой женщине — бросаются вслед за ней, но он сам лишь делает шаг и замирает. Если он хочет хотя бы поговорить с ней, ему придётся застать её одну и врасплох. Она настороже со дня грозы, она тогда почуяла подтекст в их разговоре. А он был уверен, что она, как обычно, ничего не заметит. Манипулировать ею всегда было легко, даже скучно, поэтому он не так уж часто это и делал. Она сама поддавалась с готовностью, которая его даже удивляла. Это было удобно — и приятно тоже.