— Поёт про посланника, — заметил Ок Мун, прислушавшись, — ну, конечно.

— Про кого?

— Про того, кто пошёл выяснять на том свете, почему в одной семье все дети умирают.

— И вы это расслышали?

Он грустно усмехнулся:

— Я за годы управления «Чонъчжин» каких только шаманок не видел и чего только от них не слышал.

— И правда, — пробормотала Юнха сама себе. Чего она удивляется? Половина тех, кто жаловался на призраков, наверняка ходили к шаманке, а то и не к одной.

— Обычно она тут появляется на рассвете, — сказал Ок Мун. — Как мне нажаловались. Но до песнопений дело доходит, когда законом уже шуметь разрешено. Чтобы нельзя было пожаловаться администрации.

— И поэтому жаловались только вам, — догадалась Юнха.

Он кивнул.

— Мы зайдём к ним?

— Мы кое-кого ещё ждём.

«Кое-кто» прибыли через пару минут. Первой Юнха увидела Чиён, слишком бодрой походкой для этого часа шагающую сюда со стороны Соллынъро, видимо, от остановки автобуса.

За ней, походкой намного менее бодрой, даже унылой, плёлся очень молодой и очень худой человек, тоскливо озирающийся по сторонам.

— Я не знал, что пришлют именно Хан Чиён, — вполголоса сказал Ок Мун, как будто Чиён уже могла его расслышать. — Но это хорошо.

— Почему?

— Твоя подруга ответственная, насколько я успел заметить.

— Вы всего один раз её видели.

— Вполне достаточно. Тебя я тоже решил нанять, один раз на тебя посмотрев.

«Духи, вот это комплимент!» — мысленно простонала Юнха, а вслух ответила смиренно:

— Как скажете, господин Ок.

Он бросил на неё недовольный взгляд, но сотрудники администрации уже подходили к дому, так что Ок Мун сделал пару шагов к ним навстречу, чтобы поздороваться.

После, познакомившись со стажёром Ли, которого Чиён привела с собой, Ок Мун нажал на кнопку домофона на воротах.

— Ты здесь из-за шума? — тихо спросила Юнха, пока они все ждали ответа.

Чиён мрачно качнула головой.

— Но вот стажёр Ли, из соседнего отдела, как раз по этому поводу, — добавила она.

На звонок никто не отвечал, сколько Ок Мун ни жал на кнопку.

— Может быть, стоило прийти чуть пораньше? — осторожно поинтересовалась Юнха. — Пока они не начали петь?

— Мне тоже кажется, что они просто не слышат звонка, — согласилась Чиён.

— Не могу же я вызывать сотрудников сюда в шесть утра, — проворчал Ок Мун. — Своих и администрации.

Он оставил домофон в покое, подумал, достал из рюкзака планшет для бумаг и резко провёл им по прутьям ворот.

Металлический зажим на планшете отлично сыграл роль молоточка. Решётка издала звук раздражённого мелофона, так что поющая в саду женщина запнулась на полуслове. Колокольчики-бубенчики ещё продолжали звенеть, и перебивая их, Ок Мун громко произнёс:

— Доброе утро, господин Чхве, госпожа Чонъ, это ваш домовладелец!

Звон смолк.

Вскоре из-за угла дома показалась одетая в серый ханбок женщина лет пятидесяти, прижимающая руки к животу.

Дойдя до ворот, она слегка поклонилась и заговорила:

— Доброго утра, господин Ок. Если вы по поводу аренды, то мы вчера заплатили, возможно, деньги не дошли пока…

— Госпожа Чонъ, вы знаете, что я по другому поводу.

Юнха услышала в его голосе первые признаки грядущей стужи. Чиён будто тоже что-то заметила: бросила на Ок Муна быстрый, но внимательный взгляд. Стажёр Ли, прячущийся за их спинами, только вздыхал — и вздохи были похожи на подавленные зевки.

По лицу госпожи Чонъ скользнула тень от качнувшейся ветви.

— Мы не шумим по ночам, — недовольно ответила госпожа Чонъ.

— Госпожа Чонъ, доброго утра вам! — затараторила Чиён, делая крошечный шажок вперёд — для нормального не было достаточно места. — Меня зовут Хан Чиён, я сотрудница районной администрации, а это мой коллега, стажёр Ли, — Чиён не сделала даже попытки указать на стажёра, она говорила без пауз и, как будто даже не моргая, смотрела госпоже Чонъ в глаза. — Жалоб поступило слишком много, ваши соседи говорят, что шум за пределами разрешённого даже для дня, так что мы должно провести измерения, если вы откажетесь, по закону мы должны вернуться с офицерами полиции, мы вас надолго не задержим, вы можете продолжать кут, а мы как раз замерим уровень его шума.

Оттараторив всё это, Чиён так и не отвела взгляда. Госпожа Чонъ явно опешила от её напора и немного растерялась. Возражения, коли такие могли быть, в голову ей не приходили.

Наконец, она выдавила:

— Хорошо. — И открыла ворота.

Чиён вырвалась вперёд, проскользнув за ворота, едва образовалась достаточная щель. Юнха вошла следом, вместе с Ок Муном, стажёр Ли всё так же плёлся позади.

В садике поместился едва ли десяток небольших деревьев. Между ними был разбит аккуратный газон с двумя узкими дорожками. На траве был размещён маленький столик с подношениями, уже заветревшимися, видимо, лежали там с рассвета. На дорожке рядом с алтарём стояла шаманка — довольно молодая, наверное, ровесница Юнха и Чиён, с узким лицом и небольшими глазами, в которых легко можно было прочесть недовольство.

Погремушка в опущенной руке заметно подёргивалась, будто шаманке не терпелось продолжить кут.

У стены дома стоял мужчина того же возраста, что и госпожа Чонъ, видимо, её муж, господин Чхве. Одетый тоже в ханбок, он равнодушно глядел на людей, но крепко держался за спинку поставленного рядом плетённого кресла, будто охраняя его. В кресле, укатанным в плед, лежал человек.

Ок Мун оглядел садик и обратился к шаманке холодно:

— Могли бы постараться получше.

Юнха видела, как Чиён кивнула его словам, глядя на шаманку с лёгким презрением: мол, шарлатанка.

Даже на взгляд Юнха ритуал был обставлен без искры. Но, какая разница, он в любом случае не поможет?

Она уже достаточно хорошо разглядела шаманку: ничего интересного, обычная врушка, наверное, даже не смогла придумать для своей легенды ничего получше одержимости духом чосонского чиновника.

Юнха повернулась к дому, её взгляд метался туда-сюда, выхватывая детали: стена и видимый край черепицы в чёрных полосах, дом давно не мыли, но окна вроде чистые, изнутри закрыты бумажными шторами, кроме одного, узкого, на втором этаже, где через коричневое стекло пробивается непогашенный свет. А на стекле длинные вертикальные полосы, тут и там, тут и там. И трещинка в центре.

Она чувствовала спиной движение ветвей деревьев, приглушённо звучали шаги и речь, слух Юнха будто наполовину отключился, она не разбирала слов и не обращала внимания на движение их рисунка. Возможно, за её спиной разгорался спор.

Она бросила взгляд на господина Чхве: у них с женой одной выражение на двоих. Скорби, которая не может воплотиться. Когда горю даёшь выход, оно убывает с каждым днём; прилипает чёрной лентой к прожитым дням, но при этом и тратится: сколько ни виться той ленте, а конец у неё найдётся.

А если ленту не разматывать, так она и держится тяжёлым клубком внутри, человек носит её в себе, будто бремя, от которого не разрешиться. А в этих людях скорбь даже не созрела, она ждёт — ждёт, когда придёт её час.

Господин Чхве смотрел на Юнха в ответ безразлично, пальцы его только сильнее вцепились в прутья кресла — до белизны.

Юнха заметила, что стоит совсем близко к ним — к господину Чхве и кокону в кресле, который почти не напоминал человека. Мог бы быть чем и кем угодно, если бы всё же не торчащая из него голова.

У неё было сморщенное лицо без возраста, но довольно небольшое. Голова была прикрыта вязаной шапочкой, из-под неё выбивались тусклые чёрные волосы. Глаза были опушены удивительно густыми ресницами, но сами казались будто припорошёнными снежной крупой. Бледные зрачки не двигались, взгляд ни на чём не фокусировался.

Кокон сам по себе тоже был не очень большим, внутри него иногда рождалось и медленно гасло движение, возможно, человек пытался шевелить руками. На пледе тут и там цвели желтоватые пятна.

Юнха сделал ещё шажок вперёд, наклонилась и уловила запах. Не грязи, затхлости или мочи, как можно было ожидать, а трав.