Военком по секрету рассказывал как-то десантному комбату, что Соболь даже взятку ему приличную совал, пристройте, мол, к десантникам. Вместе на эту тему посмеялись. Военкоматовским впору таким чудикам еще и приплачивать – план по добровольцам на войну никто не отменял.

Взяли его поначалу, как водится, простым ванькой-взводным, и первое время считали полным пиджаком – Соболь даже срочку в армии не служил. После первого в своей жизни броска боевой гранаты на стрельбище новоявленный десантник чуть не посинел от никотина, пытаясь прийти в себя. И с пистолета после этого все в молоко ушло, так руки тряслись. Поэтому и обращались к нему на службе многие офицеры не как положено, по званию, а с издевкой – товарищ Соболь.

Но не лох оказался Тимур Олегович. Скоренько освоил нехитрые воинские премудрости, где мозгами, а где кулаками набрал авторитет и быстро продвинулся по службе. Сейчас уже имеет пять боевых командировок за плечами, медалью отважной награжден, на майора документы отправили. Толковый хлопец, в общем. Правда, холостым пока гуляет, а на вопросы по этому поводу все больше отшучивается. Но с ориентацией все в норме, факт. Докладывали доброжелатели о его похождениях, тот еще получается Казанова в погонах.

Сейчас Соболь нарезал метры по штабной палатке – на хитрость командира с картой, похоже, не повелся. Он молчал и не собирался уходить, ожидая ответа на свой, в который уже раз подвешенный, вопрос. Пришлось таки комбату свернуть свою топографию.

– Да не маячь ты над душой, Христа ради. Ну, сколько можно повторять – нечего тебе ехать. На похороны уже не успеешь, а для расследования там специалистов хватает.

– И как до тебя достучаться, командир! Если эти специалисты все как есть оформят, его дочка без страховки и без жилья останется. Написано же в телеграмме – в нетрезвом состоянии, за рулем, в нерабочее время.

– Ну, а ты то что изменишь, законник? – комбат скептически хмыкнул. – Думаешь голубыми беретами всех там забросать? Так экспертиза от этого не измениться.

– Да не верю я сказочке про пьяного водителя. Что-то не слышно было раньше о привычке Ивана бойцов из машины выкидывать и подшофе рулить. Не чисто здесь, командир.

Мясницкий вдумчиво закурил и начал разглядывать нестойкие причудливые узоры сигаретного дыма. Тимур Олегович, решив, что командир дрогнул, продолжил атаку.

– В общем, так, товарищ подполковник. Или Вы положительно решаете вопрос о моем отъезде, или я пишу рапорт на увольнение и поеду самовольно прямо сейчас.

– Не кипятись, пиджак хренов! – взорвался командир. – Договоришься у меня. Вот арестую сейчас, и до конца командировки будешь в зиндане крыс рапортами пугать! Ладно, я подумаю, завтра утром скажу. Свободен.

Через три дня, после утряски всех выездных формальностей, у КПП командир по-отечески напутствовал Тимура Олеговича, который уже закинул небольшую походную сумку на броню:

– В общем, на коробочке до Гудермеса, там или электричкой до Моздока, или вертушка подвернется. Дальше разберешься. В часть приедешь – принимай штурвал до нашего возвращения, я соответствующее распоряжение отправил. Ну, бывай, комиссар…

Вечером того же дня в купе вагона с табличкой Кисловодск – Новокузнецк симпатичная проводница вполне искренне улыбалась аккуратному светловолосому офицеру. От всех известных ей раньше камуфлированных пассажиров этот выгодно отличался трезвостью и, страшно сказать, интеллигентностью. Не полез сразу с идиотскими комплиментами, просьбой о чистых стаканах, многозначительно не подмигивал и вообще казался приятным молодым человеком. В билете странноватого пассажира значилось: Соболь Т.О., 36 место, Минводы – Белореченск.

Дорога выходила на двое суток, и проводница решила, что если офицер попросит, она, пожалуй, переселит его с притуалетного места в резервное, рядом со служебным, купе. Но офицер не попросил, расплатился за белье и вышел в тамбур. Дальше почти всю дорогу он почти не вставал со своей верхней полки, только изредка, даже ночью пил кофе и выходил покурить. На станцию Белореченск офицер вышел хмурый, но выбритый и пахнущий хорошим парфюмом – как будто и не было двух суток тряски в душном крайнем купе.

Столица Белорецкой губернии встретила Тимура Олеговича небывалым для этих приуральских краев августовским зноем. Жарко было даже поздним вечером, когда поезд подкатывал к городу через мост над Агиделью, и пассажиры с тревогой наблюдали прозрачное марево над самым высоким конным памятником Европы. В этом мареве казалось, что лихому всаднику, первому батыру пугачёвской ватаги, надоело задыхаться в парах огнедышащего асфальта, и он через мгновенье обожжет плёткой резвого скакуна, вздыбит его над Агиделью и приземлиться уже на другом берегу, в свежести леса и родниковой прохладе.

У Соболя получалось наоборот. Из мягкого южного лета, где с гор вместе с ночью к палаткам спускается прохлада и запах леса, он влип в душный, оглушенный тепловым ударом миллионный город, в простенькую однушку без кондиционера, в которой шесть часов сна превратились в триста шестьдесят минут пытки. И ни в какую не хотелось утром выползать из душа, трястись в дребезжащем уазике на работу, открывать служебный кабинет. Но сегодня верховая скульптура пугачёвского удальца была, пожалуй, свободнее в своих действиях, чем десантный капитан Соболь.

Явившись на службу, Тимур Олегович уже в статусе исполняющего обязанности командира оперативно решил несколько текущих вопросов, назначил совещание на послеобеда и поехал в прокуратуру. Обманчиво добродушное здание крашеного кирпича довоенной еще постройки впустило Соболя как старого знакомого. Частенько он бывал здесь, утрясая всякие служебные каверзы, поэтому капитану-десантнику давно уже не требовалось предъявлять документик на входе – приветственного кивка было вполне достаточно.

В приемной прокурора, оценив приподнявшиеся в удивлении брови секретарши, Тимур Олегович виновато развел руками и пояснил:

– Вот, Анна Терентьевна, выгнали меня с югов, сказали – хватит загорать, на хозяйстве рулить некому. А Вы все без отдыха, все на страже порядка и закона?

– Ну, загар то у Вас наверняка офицерский – лицо да шея в шоколаде, а под рубашкой молоко. Между прочим, здесь, на Агидели, и без всяких югов прекрасно загореть можно. – Ухоженная женщина указала взглядом на свое в меру официальное декольте.

– Согласен, Вам есть чем похвастать, – двусмысленно польстил Соболь. – Шеф, я надеюсь, примет кавказского пленника, хотелось бы уточнить некоторые вопросы по Лобычеву?

– А шефа нет, он в командировке. Вообще-то с этим вопросом лучше к Гейсину. Захар Матвеевич в курсе дела – материал в производстве у него. Только, по-моему, он в суде, сейчас я уточню.

Выяснилось, что старший следователь прокуратуры действительно находится в суде, но вот-вот должен подойти, поэтому Соболь решил подождать. Тимур Олегович пристроился на стуле у кабинета Гейсина и некоторое время наблюдал, как неприлично ветхий еще три месяца назад коридор превращается в евростандартное помещение.

Рабочие крепили подвесной потолок, старые пожелтевшие плафоны сменялись матовыми шашечками аккуратных фонариков, стены успели забыть свои древние лохмотья грязной краски, а окна порадовали белым качественным пластиком. «Явно не бюджетный вариант, – подумал Соболь. – Любопытно, где прокурор такого щедрого спонсора подцепил».

Его наблюдение прервал округлый коротыш лет сорока с лицом весельчака и балагура. Он первым заметил Тимура Олеговича, но вместо обычного приветствия повел себя более чем странно. Крадущейся походкой, какой колонисты воровали булочки у подслеповатой старушки в «Республике ШКИД», солидный человек при пиджаке и галстуке бесшумно возник за спиной у Соболя.

Если бы не статус заведения, вполне можно было ожидать какое-нибудь глупое «гав» над самым ухом жертвы, но Тимур Олегович хоть и стоял спиной к шутнику, не дал застать себя врасплох – вовремя заметил, как в чистом оконном стекле возникла улыбчивая физиономия. Только это спасло его от возможного заикания и необходимости пить валерьянку после дружеского приветствия старшего следователя прокуратуры.