Фонари на столбах, и без того мелькавшие с запрещенной скоростью, практически слились в непрерывный поток света. Справа и чуть впереди вынырнула из-за поворота местная дорожная достопримечательность – бронзовые фигурки трех медведей на постаменте. Лобычев невольно засмотрелся – обычные при дневном свете, ночью они заиграли таинственными электрическими бликами и будто ожили, гарантируя безопасность и добрый путь. Но в момент, когда, как показалось Ивану, старший из медведей помахал ему лапой в знак приветствия, машина вдруг дернулась и упрямо понеслась на обочину. Отказавшись повиноваться рулю и слегка припадая на правую сторону, уазик в следующее мгновенье левой фарой врезался в столб, от чего сделал кульбит, покувыркался еще с десяток метров, обнял мощный старый тополь и успокоился.

Минуты шли, но лихой водитель все медлил покинуть неподвижный пятнистый металлолом. Удалому наезднику было уже безразлично, что его тело с проломленной о рулевую колонку грудной клеткой, разбитым черепом и смятым в фарш ливером тихо остывало в немыслимой для живого существа позе. Сознание майора, еще слегка окрашенное эмоциями и чувствами, уже стремилось к чему-то неизвестному, но наверняка неизмеримо большему, чем может охватить даже самый могучий человеческий интеллект. Оно улетало от бесполезного тела по тонкой паутинке луча вспыхнувшей на лиловом небе новой звезды, указавшей путь к другому, вечному бытию.

Пустынное ночное шоссе лежало без признаков жизни, и некому было заметить аварию, попытаться помочь несчастному или хотя бы позвонить куда следует. Правда, вырулила откуда-то с проселка, но, даже не тормознув у разбитой военной машины, помчалась в город серебристая Тойота. И суждено было майору ВДВ Ивану Лобычеву, которого миновали чеченские пули, фугасы и вонючая отравленная водка, пролежать в разбитой зеленой жестянке до рассвета, пока дорога не оживет беспокойным рабочим движением…

Через неделю после того дня, когда заботливый отец слишком торопился к своей дочери, его разом повзрослевший ребенок тихо поскуливал на плече у полковой телефонистки доброй тети Нины.

Тоне сообщили о беде почти сразу, как опознали тело погибшего майора, когда она спокойно готовилась к математике – вступительной переэкзаменовке на экономический. Отсутствие этой ночью отца ее не беспокоило – служба есть служба. А может, и не в службе дело, так она уже взрослая, все понимает и не осуждает. Поэтому Тоня слегка удивилась, когда от уравнения тангенса ее нерешительно оторвал входной звонок, ведь отец всегда открывает дверь ключом.

В квартиру зашли малознакомый ей офицер с медицинскими петличками и тетя Нина, которую Тоня хорошо знала. Грустная женщина сразу обняла Тоню и почему-то стала всхлипывать. Потом были какие-то полувнятные фразы, советы крепиться, обещания не оставить. А когда до нее дошло, что папы больше нет – сначала глубокий обморок, а затем, после спасительной нашатырки, громкая затяжная истерика.

Затем выпали из жизни несколько суток, которые Тоня абсолютно не помнила, далее – похороны с обмороком и поминки, затеянные для кого угодно, но только не для нее. Чуть позже началась канцелярщина – сбор документов, необходимых для получения каких-то там компенсаций по случаю гибели отца.

А сегодня вдруг оказалось, что ей по закону страховые выплаты не полагаются. В официальном документе значилось: «Добровольно привел себя в состояние алкогольного опьянения». Тоня узнала об этом в кабинете отца, где юрист, глядя куда-то в район Камчатки на занявшей всю стену карте России, очень доходчиво объяснил, что такая формулировочка не позволяет ей получить страховку.

Если бы не тетя Нина, вернее всего Тоня сразу после похорон отправилась бы вслед за папой, благо на девятом этаже квартировали. Хвала Богу, добрая женщина каждый вечер после несчастья была с ней, чем-то там кормила, успокаивала, как могла. Вот и сегодня пришла с пакетом провизии и, кроме того, выложила из сумочки пухлый конверт: «Возьми, доченька, на первое время люди помогли. А там устроится как-нибудь… Скоро Тимур Олегович с командировки вернется, у него в прокуратуре связи хорошие, может и выправит документик-то. Друзья ведь они были с папкой твоим, царствие ему небесное».

Своё восприятие мира на семьдесят пятые сутки чеченской командировки Тимур Олегович Соболь мог бы выразить одной фразой – все достало! А в данный конкретный момент бесили слипшиеся макароны с тушенкой, которые третий день кряду предлагались на ужин в походной столовой.

Соболь отрешенно ковырял вилкой макароновый пудинг, особо и не надеясь выловить там признаки тушеного животного белка, способного хоть немного поднять настроение. Привычный уже за последние дни минор сегодня был усилен отвратительным привкусом остатков дурацкого сна. О чем был сон, Тимур Олегович забыл сразу после пробуждения, но чувство тревоги осталось. Беспокойство не исчезло и после непременного растворимого (в поле не забалуешь) кофе под сигарету, и даже после делового нагоняя подчиненным.

Конечно, можно было все списать на легкую сушь в горле – все-таки день десантника отмечался и в боевой обстановке. Но потом плюс ко сну еще и черный в белых носочках кот шмыгнул слева направо перед самым носом. Откуда взялся, бесенок… Всем известно – плохая примета, а в приметы Соболь верил. Давно заметил, сбываются у него эти языческие пережитки, поэтому и ждал сегодня какой-нибудь пакости, а она все не случалась.

Отставив белую фарфоровую тарелку, единственную привилегию офицеров на полевой кухне, Соболь краем уха слушал, как соседи по длинному армейскому столу обсуждали свои гастрономические пристрастия. Звучало всякое: и седло барашка, и шашлык по-карски, и осетринка на шампурах, и совсем уж фантастическое – красный украинский борщ с ложкой белоснежной густой сметаны, да под горилочку…

«Гадский кот» – только и подумал Соболь, когда перечисление кулинарных изысков, так увлекшее офицеров, прервалось самым обычным для этих южных мест образом. Сначала в воздух рванули сигнальные ракеты, сипло заголосили и выдернули из поджидающей за окнами палатки кавказской темени полоски тревожного света. Потом звуковую палитру мазнули треском автоматных очередей перепуганные часовые на постах, затем добавили в нее звона перевернутой металлической посуды собиравшиеся поужинать бойцы. Окрик комбата «К бою» был хоть и правильный, уставной, но явно лишний. Народ и без того рванул к выходам, подгоняемый адреналином и желанием когда-нибудь вернуться домой «со щитом».

Полупригнувшись, Соболь выскочил из ставшей опасной палатки в объятия неплановой огнестрельной вечеринки, которая вовсю набирала обороты. Предательски освещенные своими же ракетами, по плацу в направлении укрытий броуновскими частицами двигались «черепашки-ниндзя» – бойцы в бронежилетах и касках. Самые шустрые уже расписывали свои сектора обстрела трассирующими очередями, эфир на батальонной волне наполнился обычными для таких случаев докладами типа «Вижу вблизи неясные тени», сопровождаемые командой «Без приказа не стрелять», которую, как потом наверняка окажется на «разборе полетов», никто почему-то не слышал.

Заняв нарезанную позицию, капитан попытался разобраться в обстановке. По опыту, если это рядовой обстрел, то сейчас на территории батальона начнут «квакать лягушки» – 5-6 гранат из подствольника гарантированы. Если серьезное нападение – наверняка прилетят «кастрюли» из РПГ.

Узкие бойницы и налегшая ночь не позволяли толком осмотреть подступы к базе, и Соболь рискнул выглянуть над укрытием. Открывшаяся панорама разноцветными вспышками и прочерками трасс пока больше напоминала праздничный фейерверк в какой-нибудь столице областного масштаба, чем ночной бой. Все обозримое пространство заполнили «неясные тени» – ужас солдат-первогодок и кошмар отцов-командиров. Первые запросто могут в этих бестелесных тварей выпустить за полминуты всю обойму, а у вторых нет никакой возможности остановить такую бестолковую пальбу, пока не кончатся патроны у первых.