— Какие новости? — прошептала я.

Она уронила смятые одежды обратно в сундук и пожала плечами.

— Откуда мне знать? Я такая же узница, как и вы. Он не доверяет мне.

— Твой брат Настасен?

Закутанная голова двинулась вверх и вниз, что означало утверждение, и я улыбнулась про себя. Она сделала первый промах, признав отношения, о которых до сих пор я только подозревала. Впрочем, логический вывод напрашивался сам собой. Ментарит и Аменит, Тарек и Настасен — все они были детьми покойного короля, и потому — братьями и сёстрами, наполовину или полностью. Как Эмерсон однажды заметил в шутку, это была очень сплочённая семья. Надо отметить, что некоторые из них не выказывали нежной привязанности, которую братья и сёстры должны проявлять друг к другу, но мне известны и так называемые цивилизованные семьи, где найдутся подобные недостатки.

— Что они сделали с Реджи? — спросила я. — Удалось ли тебе увидеть его?

— Как я могла просить или вступаться за него? Если брат узнал о моём замысле помочь ему с побегом, я умру.

Я проклинала глухие завесы, скрывавшие её черты, ибо последние часто выдают (такому проницательному знатоку физиогномики, как я) чувства, которые скрывают произнесённые слова. Её голосу, конечно, не хватало убедительности; она говорила так уныло и бесстрастно, как будто читала заученный текст.

— Жаль, — сказала я. — Ты была бы счастлива с ним в огромном внешнем мире.

Это был случайный выстрел, но он попал точно в цель. Она стремительно повернулась ко мне, сжимая руки.

— Он говорил, что в вашем мире правят женщины. Они носят прекрасные одежды — малиновые, золотые и синие, мягкие, как птичьи перья, и покрытые сверкающими драгоценностями.

— О, да, — согласилась я.

Рука выскользнула из-под покрывала и презрительно дёрнула меня за рукав.

— Твои одежды — не мягкие и блестящие.

— Но у меня остались такие одежды дома. Ты бы носила тонкие одеяния и украшения, пускаясь в долгий, трудный путь?

— Нет… А это правда — его слова, что женщины едут в колесницах с плавным ходом вдоль широких дорог? То, что они едят вдоволь, столько, сколько пожелают, и некоторые из лакомств так холодны, что от них болит рот, и кровати такие мягкие, будто лежишь на воздухе, и замороженная вода падает с неба?

— Всё это — абсолютная правда, — подтвердила я, когда она остановилась, чтобы перевести дыхание, потрясённая возбуждением, которое очевидно не относилось к Реджи. Честность заставила меня добавить: — Для богатых.

— Он богат. И занимает среди вас высокое положение.

— Э-э… да, — кивнула я, гадая, что подумает лорд Блэктауэр о такой договорённости.

— Он обещал, что заберёт меня с собой, — бормотала Аменит. — Он поклялся своим богом. Могу ли я верить ему?

— Слово англичанина является его… э-э… правдой, — ответила я, с трудом справившись с переводом, тем более, что в данном случае отнюдь не была полностью убеждена.

— Но я не люблю женщин своей страны. Моя кожа темна, мои волосы не обладают золотой яркостью её… — Она умолкла, скрипнув зубами — но произнеся на одно слово больше, чем следовало.

— Ты имеешь в виду миссис Форт? — небрежно бросила я.

— И его, — вздохнула Аменит. — Похожи на красное золото. Он очень красив.

Моё сердце забилось от волнения. Она не знала, что мы видели Нефрет; невольно выданную правду ей удалось прикрыть с моей помощью. Более того — трудная задача была решена! Решение возникло передо мной с абсолютной ясностью.

— А хочешь стать такой же красивой, Аменит? Женщинам в моей стране известны способы изменить цвет волос, осветлить кожу…

— А глаза? Я хотела бы синие, цвета неба.

Я нахмурилась.

— Это сложнее. Занимает много времени, и зачастую болезненно, по крайней мере, вначале.

— Мы могли бы начать прямо сейчас. Тогда я стану красавицей к тому времени, когда мы окажемся в твоей стране.

— Я не знаю…

— Ты поможешь мне! Я приказываю!

— Ну, — протянула я, — раз уж ты так настаиваешь…

* * *

Заговор внутри заговора! Даже Маккиавелли растерялся бы перед подобной глубиной. Но не я; беседа помогла найти ключ к нерешённым до сих пор вопросам. Желание девушки убежать с любимым было полностью искренним, благодаря сообразительности Реджи, соблазнившего Аменит не только своей красотой, но и обещанием чудес, которые выглядели истинным чудом для примитивной и амбициозной молодой женщины. Я верила в её желание обладать всеми этими благами гораздо сильнее, чем в её любовь к Реджи.

И так и сказала Эмерсону ночью, когда мы оказались в уединении супружеского ложа.

— Я понятия не имел, что ты так цинично относишься к любви молодых, Пибоди, — последовала реплика.

— Я цинична только по отношению к Аменит. Не все женщины таковы, Эмерсон, тебе ли не знать.

— Ну, тебе придётся убедить меня, Пибоди.

Так я и поступила — но процедура убеждения никоим образом не связана с моим повествованием. Когда он признался, что полностью убеждён, я закончила излагать свой разговор с Аменит:

— Она хотела приступить немедленно, но я убедила её подождать, поскольку мне требуются определённые ингредиенты — масла, травы и тому подобные — которых сейчас нет под рукой. Я пока не решила, какой метод использовать.

— И не говори мне, — занервничал Эмерсон.

— Тебе ещё представится повод пошутить, Эмерсон. Я чувствую, что лучше дождаться следующего дня на случай непредвиденных обстоятельств.

— И, вероятно, они окажутся достаточно неприятными, — пробормотал Эмерсон. — Я предупредил Рамзеса, чтобы он оставался начеку и был готов удрать в подполье, если Настасен бросит нам новый вызов. У меня железное самообладание, Пибоди, как тебе известно, но боюсь, что оно тут же исчезнет, если кто-то возложит насильственную руку на моего сына. А ты… Я хорошо помню, как ты поступила в прошлый раз, когда считала, что Рамзесу причинили серьёзный вред.

— Ты всё время об этом вспоминаешь, а я не устаю повторять: не имею ни малейшего представления о том, что я до такой степени забыла о правилах приличия^[164]. Но тебе в голову пришла хорошая мысль: извлечь Рамзеса из подземелья будет трудновато.

— Ты можешь спастись, Пибоди — как советник по красоте и личная горничная Аменит.

— Сегодня твой юмор исключительно мрачен, Эмерсон. Она, вероятно, намеревается воспользоваться составленными мной волшебными зельями, а затем разделаться со мною же. Теперь давай серьёзно. Вот как я это вижу. Настасен считает, что Аменит на его стороне — вероятно, он обещал жениться на ней и сделать её царицей. Она поддерживает его против Тарека, но держит в неведении о своих планах бежать из страны с Реджи. Она отчаянно ревнует к Нефрет…

— Звучит, как сюжет одного из тех нелепых романов, которыми зачитываются женщины, — пробормотал Эмерсон. — Откуда ты знаешь, что она ревнует?

— О, Эмерсон, это же очевидно. Но будучи мужчиной, ты не поймёшь, так что придётся поверить мне на слово. Аменит нас ни в грош не ставит, и согласилась взять нас с собой только по настоянию Реджи. Она и пальцем не пошевельнёт, чтобы спасти нас от Настасена; ей будет намного проще достичь цели, если мы окажемся вне игры.

— Не будет ли зловещей иронией, если она попытается отравить тебя в то самое время, когда ты займёшься её собственным отравлением? Повсюду трупы, как в последнем акте «Гамлета».

— Эмерсон, если ты немедленно не прекратишь…

— Извини, дорогая. Продолжай; твоё изложение вполне понятно и логично.

— Я… На чём я остановилась? Ах, да. Если Настасен решится на убийство, то пойдёт до конца — обречены и мы трое, и Реджи. В его дальнейших планах для нас не находится места, и Аменит вряд ли сможет объяснить ему, почему к Реджи следует относиться иначе.

— Да, что касается этого, ты права, — сказал Эмерсон, который, казалось, решил смотреть на происходящее с мрачной стороны. — Но есть и другие сложности. Песакер…

— Стремится к власти своего бога и, тем самым, своей собственной. Он будет настаивать, чтобы нас сохранили для жертвоприношения. Хлеб и зрелища^[165], как ты помнишь — способы, посредством которых тираны управляли толпой. Муртек — другая сложность; в моём уравнении он является «х», неизвестным. Но я не оставила надежду на его помощь.