После уничтожения жареной утки (и швыряния костей через плечо) Настасен остановил свой чудесный тёмный взгляд на моём лице. Даже когда он произносил гортанные звуки родного языка, его голос оставался завораживающим — глубокий, мягкий баритон. Я поняла лишь несколько слов, и посчитала, что лучше в этом не признаваться, поэтому вопросительно улыбнулась Муртеку.

— Царский сын спрашивает, сколько вам лет, — произнёс тот с достоинством.

— О Боже, — несколько смешалась я. — В нашей стране это невежливо… Скажите ему, что мы не считаем годы, как он. Скажите ему… что я так же стара, как и его мать.

— Отлично, Пибоди, — пробормотал голос неподалёку, и старик перевёл мои слова.

Настасен продолжал задавать мне вопросы, которые в цивилизованном обществе признали бы весьма дерзкими — о моих личных привычках, моей семье и моих отношениях с мужем. Насколько мне было известно, подобные вопросы являлись оскорбительными и в этом кругу людей, но я находилась не в том положении, чтобы возражать, так что парировала их, как могла. Эмерсон, сидевший за соседним столом, отнюдь не обладал моим самообладанием; я слышала, как он булькал и задыхался от ярости, пока продолжались мои мучения. Любимый предполагал, что интимные вопросы принца предвещают личную заинтересованность в моей скромной личности. Я сомневалась в этом, но совершенно не была уверена в том, что моё утверждение (когда я назвалась ровесницей его матери) удержит Настасена от попыток добавить меня к своей коллекции.

Ответив на добрую дюжину, а то и более, вопросов, я решила, что и сама могу осмелиться о чём-нибудь спросить.

— Надеюсь, что ваш почтенный отец-король находится в добром здравии?

Вопрос казался безобидным, но Настасену, похоже, пришёлся не по вкусу; его лицо потемнело, и он ответил короткой резкой фразой.

Старый джентльмен позволил себе некоторые вольности в переводе.

— Его Величество — Осирис. Он улетел в небеса. Он царь западных народов.

— Он мёртв? — удивилась я.

— Мёртвый, да, мёртвый. — Муртек широко улыбнулся.

— Но кто же тогда король? Его Высочество или его старший брат?

Старик повернулся к принцу. В ответ последовал короткий кивок. Я поняла, что Муртек попросил разрешения объяснить мне создавшееся положение, что он и делал довольно долго и с поразительным отсутствием грамматики.

Царь умер несколько месяцев назад. («Гор летал в сезоне урожая».) Во многих других обществах старший выживший принц автоматически получает корону, но здесь последовательность зависела от ряда факторов, наиболее важным из которых был ранг матери. У короля было множество жён, но только две из них были принцессами королевской крови — сводными сёстрами покойного короля. Сохранение этого специфического обычая, практиковавшегося в Древнем Египте и Кушитском царстве, меня не удивило^[111]. Это имело определённый смысл с точки зрения как религии, так и практической политики: женившись на своих сёстрах, царь вырывал их из лап амбициозных дворян, которые могли бы пытаться претендовать на трон по праву королевского происхождения своих жён, а также сохранял уверенность, что божественная кровь фараонов останется неразбавленной. Детям младших жён и наложниц присваивался дворянский титул — вспомните молодого графа, которого Тарек представил, как своего брата; но сыновья принцесс королевской крови были первыми претендентами на корону. Впервые в летописи царства у каждой из этих дам был один оставшийся в живых сын — и оба одного и того же возраста.

Когда я удивилась подобному совпадению, старик пожал плечами. Не в тот же самый момент, не в тот же самый час, нет — в действительности благородный принц Тарек несколько старше. Но оба родились в одном и том же году, и всякий раз, когда возникал затруднительный вопрос — как, например, в случае рождения близнецов — окончательное решение предоставлялось богам. Или Богу, именуемому Аминрехом. Когда Он выходил из своего святилища по случаю очередного ежегодного объезда города, то выбирал и следующего короля. Это событие должно было произойти через несколько недель. В то же время благородный принц Настасен действовал, как регент — в отсутствие своего брата и при содействии визиря, верховных жрецов, советников…

— И дяди Тома Кобли, и всех остальных^[112], — пробормотала я.

— Нет, — серьёзно возразил старый Муртек. — Он живёт не здесь.

Сказать, что я была зачарована — явное преуменьшение. Делом всей моей жизни являлось изучение Древнего Египта; увиденные воочию реальные примеры ритуалов, которые были известны мне только по рисункам на выветренных стенах гробниц и высушенным папирусам, вызывали неописуемое волнение. Аминрех, очевидно, в действительности был Амоном Ра^[113] и занимал такую же высокую должность, как и в Египте. Из малоизвестного божка Фив он вознёсся, дабы стать царём богов, присваивая себе их имена и атрибуты, а тем временем его амбициозные жрецы присоединяли земли и богатства к сокровищницам своих храмов. И не впервые Амону Ра приходилось избирать правителя. Более трёх тысяч лет назад кивок бога указал на скромного молодого жреца, который под именем Тутмоса III^[114] стал одним из могущественных воинов-фараонов Египта. И разве на найденной Лепсиусом стеле первого Настасена не упоминается, что его избрал Амон?

Слова Муртека, кроме того, подтверждали теорию Эмерсона о влиятельности королев. Я задавалась вопросом — как далеко простиралась их мощь? Ограничивалась ли эта роль только передачей права управлять, или же они обладали реальной властью? Я собиралась выпытать дополнительные подробности, но в этот момент Его Королевское Высочество что-то грубо рявкнул. Видно было, что он заскучал, а, может быть, и что-то заподозрил; бедный старый Муртек судорожно сглотнул и умолк.

Снова налили вина, и начались официальные развлечения — танцоры, акробаты и жонглёр. Жонглёр, похоже, очень волновался — судя по всему, оттого, что Настасен сердито глядел поверх меня — и в результате уронил пылающий факел, который, покатившись, очутился в опасной близости от ноги Его Высочества, прежде чем огонь успели затоптать. Настасен вскочил, гневно крича; жонглёр убежал, преследуемый двумя солдатами.

Это событие положило конец и развлечениям, и банкету. Один из слуг, подобострастно кланяясь, поднёс Настасену отороченную золотой каймой мантию, которую тот набросил на плечи. Я вздохнула с облегчением, ибо, как требовала учтивость, выпила довольно много вина.

Возможно, именно вино придало мне смелости задать последний вопрос, хотя полагаю, что поступила бы так в любом случае. Я хотела бы получить сведения о множестве разных вещей, но эта была самой важной. Я повернулась к Муртеку:

— Спросите у Его Высочества, что случилось с белым человеком, Уиллоуби Фортом, и его женой.

Челюсть старика отвисла. Он с тревогой взглянул на принца. Но перевода не потребовалось: либо Настасен знал английский лучше, чем признавался, либо само имя мистера Форта сделало смысл фразы совершенно ясным. Впервые за весь вечер его тонкие губы изогнулись в улыбке. Нарочито медленно он произнёс только одно слово.

Я знала, что это за слово. Потрясение и понимание, которые должны были отразиться на моём лице, вызвали ещё более широкую улыбку Настасена, обнажившую крепкие белые зубы. Обернув свободный конец перевязи вокруг головы, он повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

ТОЛЬКО ПОПРОБУЙТЕ ТРОНУТЬ ЭТУ МАТЬ!

— Мертвы! — воскликнула я. — Они мертвы, Эмерсон! Я боялась, я боялась этого, и всё-таки надеялась… Ты видел, как этот отвратительный молодой человек улыбался, когда говорил мне? Он знал, что новости огорчат меня, и я убеждена, что он специально…

— Тише, Пибоди. — Эмерсон обнял меня. Мы были одни; остальные поспешили удалиться вслед за принцем, чей внезапный уход, похоже, застал их врасплох. В комнате царил полный кавардак; лужи разлитого вина, кости, обрезки хлеба и осколки битой посуды вперемешку валялись на полу.