* * *

Аменит дала понять, что передавать послания — ниже её достоинства, но снизошла до обещания найти кого-нибудь, кто согласился бы стать гонцом. Она признала, что я больше не нуждаюсь в её медицинской помощи. Но это не возымело эффекта, на который Эмерсон (и я) надеялись: когда я сообщила — настолько тактично, насколько позволило моё по-прежнему ограниченное владение языком — что в её услугах больше нет необходимости, она сделала вид, что не понимает.

Мы сделали шаг; оставалось только ждать ответа. После обеда мы удалились для краткого отдыха, как это принято в жарких странах. И уже не впервые меня охватила жалость из-за утраты моей маленькой библиотеки. Я точно так же не могла думать о путешествии без брюк, как и без книг — дешёвых изданий в бумажной обложке, моих любимых романов и философских работ. В свободное время я предпочитала отдыхать за чтением, а бьющее через край здоровье избавляло от необходимости дополнительного сна. Книги, конечно, оказались в числе ненужных предметов роскоши, выброшенных после мятежа, устроенного нашими слугами. От нечего делать, я заснула и проспала несколько часов. Когда я проснулась, то пошла в приёмную, где увидела, как Рамзес с Эмерсоном изучают язык.

— Нет, нет, папа, — говорил Рамзес невыносимо покровительственным тоном. — «Повелеваю» — abadamu, не abadmunt.

— Ха! — отреагировал Эмерсон. — Привет, Пибоди. Ты хорошо отдохнула?

— Да, спасибо. Есть какие-нибудь вести от Тарека?

— Очевидно, нет. Я ничего не могу добиться от этой жалкой девчонки. Она извивается, что-то бурчит и убегает прочь, стоит с ней заговорить.

— И тем не менее, похоже, мы готовимся к приёму гостей, — заметила я, садясь рядом с ним.

— Почему ты так считаешь?

Я показала на Аменит, которая металась по комнате, будто блоха на сковородке. Медсестра из моей старой северной страны сказала бы, что её руки летают, управляя слугами.

— Я никогда ещё не видела, чтобы она двигалась так резво. В комнате и так было безупречно чисто (как, впрочем, и всегда), но она приказала вымыть её заново, а теперь слуги носят лёгкие столики и кресла. Узнаю поведение взволнованной хозяйки.

— Уверен, что так и есть, Пибоди. — С очевидным вздохом облегчения Эмерсон отложил записи в сторону и встал. — Я кое-что изменил к лучшему. Эти свободные одежды вполне удобны, но в юбке я себя чувствую крайне неловко.

Я чувствовала то же самое. И поспешила облачиться не только в брюки, но и в пояс. Экипировавшись подобным образом и имея зонтик под рукой, я чувствовала, что готова ко всему, что бы нас ни ожидало.

Очень удачно, что я заметила поведение Аменит, благо другого предупреждения не было. Занавески на входе внезапно отдёрнулись. На этот раз окружение Тарека было более обширным и впечатляющим — шестеро солдат вместо двух и четыре дамы под вуалями. За ними следовало много мужчин, все богато одетые, и несколько молодых женщин, практически раздетых. (Несколько ленточек из бисера, пусть даже на стратегически важных местах, на мой взгляд, одеждой не являются.)

Эти девицы несли музыкальные инструменты — маленькие арфы, трубы, барабаны — на которых, войдя, и начали играть, с энтузиазмом, пусть и не очень благозвучно. Вошедшие рассыпались в ряд, будто раскрывшийся веер, и встали по обе стороны двери. Всё замерло; спустя некоторое время вошёл Тарек — и его близнец.

Оба были почти одного роста и одинаково одеты; но следующий взгляд дал мне понять, что сходство не было столь точным, как мне показалось вначале. Второй был несколько ниже и гораздо крепче, с почти такими же массивными плечами, как и у моего грозного супруга. По западным стандартам (которые являются, смею напомнить читателю, столь же произвольными, как и в любой другой культуре) он был даже красивее, чем Тарек, с мелкими точёными чертами лица и нежным, почти женственным ртом. Тем не менее, в нём было что-то отталкивающее. Поведение Тарека отличалось достоинством истинного дворянина; другой человек вёл себя с высокомерием тирана.

(Эмерсон считает, что я переосмысливаю свою реакцию в свете последующих событий. Но я остаюсь при своём мнении.)

Через некоторое время один из придворных шагнул вперёд. Это был Муртек, старый Верховный жрец Исиды. Откашлявшись, он заговорил звучным голосом:

— Сэр и мадам! И почтенный маленький сын! Перед вами два царских сына, два Гора^[107], несущие лук, уничтожающий врагов Его Величества, защитники Осириса: принц Тарекенидаль Мерасет, сын царской жены Шанакдахети, и его брат, принц Настасен Немарех, сын царской жены Аманишахети.

Его удовольствие от того, что такое длинное обращение удалось произнести, как он считал, с полным успехом, проявилось в широкой беззубой улыбке. Это, безусловно, была замечательная речь, переполненная интригующим подтекстом, но, боюсь, я была слишком занята попытками сохранить серьёзность, чтобы целиком оценить эту фразу или ответить в том же духе.

Эмерсон утверждает, что всегда ориентируется в происходящем лучше, чем я. В любом случае именно он был тем, кому надлежало ответить, тем более, что никогда не лез за словом в карман.

— Ваш Королевские Высочества, господа и — э-э — дамы. Позвольте мне представиться. Профессор Рэдклифф Арчибальд Эмерсон, магистр гуманитарных наук Оксфорда^[108], член Королевского общества, член Королевского географического общества, член Американского философского общества. Моя высокочтимая старшая жена, леди доктор Амелия Пибоди Эмерсон, и так далее, и так далее, и так далее. Благородный юноша, наследник своего отца, рождённый старшей женой, Уолтер Рамзес Пибоди Эмерсон.

Сияя, старый джентльмен приступил к представлению всех прочих. Потребовалось довольно много времени, так как каждый из них обладал множеством впечатляющих титулов — жрецы и пророки, придворные и знать, хранители веера и носители сандалий Его Величества. Их имена не имеют никакого отношения к нашей повести, за исключением одного — Песакера, царского визиря и Верховного жреца Аминреха^[109]. Все наши гости были в богатом убранстве, сияя золотом с головы до пят, а Песакер к тому же ещё и лязгал браслетами, нарукавными кольцами, крупными пекторалями^[110] и широким драгоценным ожерельем. Его изысканно украшенные волосы были, очевидно, париком; тугие маленькие чёрные кудряшки нелепо обрамляли обветренное, хмурое лицо. Я заподозрила, что он — кровный родственник обоих принцев, ибо его черты представляли из себя более взрослую и жёсткую версию их лиц.

Мы получили больше, чем могли рассчитывать — не только Тарека, но и представителей высшей знати страны. Я восприняла бы это, как добрый знак, если бы не горящий враждебностью взгляд принца Настасена (носившего то же имя, что и далёкий предок, чью гробницу мы нашли в Нури) и отсутствие улыбки на лице Верховного жреца Аминреха.

Пользуясь случаем, я, как и подобает хорошей хозяйке, указала на столы, где слуги уже расставили кувшины с вином и блюда с едой. Не обошлось без грубой возни, пока гости выясняли, кому с кем сидеть. Я надеялась оказаться вместе с Тареком, но его брат чуть ли не толкнул меня в кресло и уселся рядом со мной, сделав знак Муртеку присоединиться к нам. Очевидно, требовались его услуги, как переводчика: принц Настасен не говорил по-английски.

Тарек, озарив своё суровое лицо мгновенной улыбкой, выбрал своим соседом Рамзеса, а Эмерсону остался Верховный жрец Аминреха — как он, так и оба принца были самыми высокопоставленными особами среди наших гостей. Все прочие заняли места за оставшимися столами, устроившись по двое или по трое.

Музыканты, прекратившие играть во время речи старика, возобновили звенящую мелодию, перемежавшуюся грохотом барабана, а одна из молодых женщин с невероятной гибкостью начала кружиться по комнате.

Настасен, похоже, не был мастером говорить. Он занялся едой, и Муртек, явно умиравший от желания продемонстрировать свой английский, ограничился тем, что улыбался и кивал. Что-то подсказало мне последовать его примеру, и это было мудрым решением — ибо, как я позже узнала, никто не открывает рта, пока человек, занимающий высшее положение, не соизволит приступить к беседе.