Массовые аресты, проведенные в конце января 1944 года, нанесли почти непоправимый урон редакциям всех толстых журналов, издававшихся в Токио. Какой панический страх испытывали власти перед коммунистической партией! Боязнь, что в смутные военные времена в стране может вновь возродиться коммунистическое движение, привела к новому акту кровавой трагедии, именуемой «Историей пыток эпохи Сёва»^*.

В понедельник, через день после этих арестов, Юхэй Асидзава, по-прежнему неуклонно соблюдая свои долголетние привычки, вышел из редакции, чтобы пообедать вместе с Сэцуо Киёхара. Вся Япония гудела, как потревоженный улей, заботясь то об эвакуации, то о мерах противовоздушной обороны; но Юхэй, в толстом черном пальто, с белым шелковым кашне вокруг шеи, с палкой, висящей на руке, выглядел все тем же спокойным, уравновешенным джентльменом. Его журнал переживал критические, трудные времена — нужно было перестроить структуру редакции, пересмотреть всю работу журнала; тем не менее Юхэй не позволил себе ни на минуту опоздать к условленному часу. В этом строгом соблюдении внешних, формальных сторон жизни Юхэй пытался найти опору для душевной твердости, сохранить свои дух по-прежнему крепким.

Киёхара пришел первым и прихлебывал чай, читая английский журнал. Он ни минуты не мог находиться без дела и всегда был чем-нибудь замят. Он уже знал об арестах и встретил старого друга сочувственной улыбкой.

В Токио уже не осталось ресторана, где можно было бы свободно получить обед. Друзья сидели за чашкой чая с печеньем.

— Ну, чем ты сейчас, вообще говоря, занимаешься? Наверное, свободного времени уйма? — спросил Юхэй.

— Я? Да нет, все, знаешь, некогда... Завтра уезжаю в префектуру Нагано и Ниигата, еду читать лекции. К будущему понедельнику, пожалуй, еще не успею вернуться. Печататься мне, как ты знаешь, запрещено, работа в информбюро в счет не идет, но, к счастью, звания консультанта у меня покамест еще не отняли, и, пользуясь этим, я хочу сделать несколько публичных докладов.

— Скромные у тебя стали желания!

— Что поделаешь...— Киёхара горько усмехнулся. Но прежний энтузиазм сменился отчаянием. Теперь он мечтал хотя бы поездить по стране и, подобно уличному проповеднику, обратиться к немногочисленной аудитории, чтобы поговорить о современном положении Японии.

Когда Юхэй вернулся в редакцию, его уже ждала Кинуко. Она была одета в пальто, из-под которого виднелись шаровары — обязательная принадлежность женского костюма в военное время. В руках Кинуко держала большой узел с вещами.

— Большую передачу ты собрала!

— Да... Ведь я не знаю, что ему нужно. Взяла все, что попало под руку... Папа, как ты думаешь, он еще долго там пробудет?

— Не знаю. Но боюсь, что неделей и даже месяцем дело не обойдется.

Жена Окабэ побледнела и, затаив дыхание, уставилась на отца. Круглолицая, добродушная, она была похожа на мать, на дядю Киёхара.

Вдвоем они сели в вагон электрички и поехали в Иокогаму — жена, везущая передачу: теплые вещи для арестованного мужа, и директор, пытающийся как-нибудь защитить и выгородить своих подчиненных. Они молча сидели в вагоне, каждый по-своему чувствовал себя одиноким. Вдоль железнодорожной линии Токио — Иокогама на каждом столбе висели огромные плакаты, призывающие к поддержке войны. В вагоне стояли два офицера, бросавшие злые взгляды на остальных пассажиров. Из-под их шинелей виднелись длинные сабли. Кинуко, спрятав лицо в воротник пальто, то и дело вытирала набегавшие на глаза слезы рукой в синей вязаной перчатке. Юхэй видел это, но не сказал дочери ни единого слова утешения. Больше, чем жалость к дочери, его тревожила судьба журнала. Он всегда был скуп на внешние проявления любви к своим близким.

В воскресенье утром Иоко, повязав фартук, мыла посуду на кухне, когда дверь отворилась и в кухню заглянула сестра, работавшая у профессора Кодама в стационаре.

— Дайте мне несколько газет, барышня.

— Пожалуйста. Зачем вам?

— Новый больной просит...

Иоко вытерла руки, открыла стенной шкаф в столовой и вытащила пачку газет. Взгляд ее случайно упал на объявление, напечатанное в нижнем углу лежавшей сверху газеты. Она вытащила эту газету из пачки и, когда сестра, взяв остальные газеты, поспешно удалилась, прочла объявление, стоя у раковины в кухне. В самом низу газетной страницы чернело обведенное рамкой траурное сообщение:

«25-го числа сего месяца, в 9 часов утра, скончался после длительной тяжелой болезни директор Акционерного типографского общества «Тосин», господин Хико-таро Хиросэ, о чем почтительно извещаем всех друзей и знакомых покойного и одновременно выражаем благодарность за внимание, проявленное к покойному при его жизни.

Панихида состоится 27-го, от часа до двух пополудни, в храме Кориндзи, район Асабу. Учитывая трудности, переживаемые страной, покорная просьба ко всем намеревающимся почтить память покойного от жертвенных даров воздержаться.

От родных:

сын — Дзюдзиро Хиросэ.

От друзей покойного:

Цуруноскэ Намиока».

Как раз накануне этого события, в понедельник 24-го, Иоко встретилась с Хиросэ в саду Главного госпиталя. Он опять говорил ей, что собирается поехать в Ито.

— Я уеду, по всей вероятности, в начале будущего месяца. Чем скорее, тем лучше... Здесь, в госпитале, порядки чересчур уж строги... Куда приятнее полечиться в свободной обстановке, в маленьком курортном городке, у теплых источников. Как устроюсь, сразу же напишу вам. Обязательно постарайтесь выкроить время и приезжайте ко мне в гости, хорошо?

И так как Иоко, не отвечая, о чем-то сосредоточенно размышляла, он спросил:

— А как у вас дома? Родители строгие?

— Нет. Они не вмешиваются в мои дела.

— В самом деле? Вот и отлично! Значит, вы можете распоряжаться собой по своему усмотрению?

— Да, могу.

— Вот как? Ну, тогда все очень просто.

— Что просто?

Он самоуверенно посмотрел ей в глаза и ласково улыбнулся. Он так и не объяснил ей, что он имел в виду, говоря «все очень просто», но Иоко поняла, что в голове его уже сложились какие-то планы, для которых ему, очевидно, вовсе не требовалось справляться о ее мнении.

Прошла почти неделя после этого разговора. Смерть отца несомненно произведет перемены в жизни Хиросэ, но какие именно — этого она, конечно, не может предугадать. Вероятно, он все-таки поедет в Ито, а возможно, поездка не состоится.

«Завтра же пойду в Главный госпиталь,— решила она,— Если удастся его увидеть, спрошу, собирается ли он по-прежнему в Ито...»

Он сказал, что в Ито есть много гостиниц и никто не помешает им «побыть вдвоем сколько вздумается». Иоко понимала, что означают слова «побыть вдвоем». Как ни мало знала она реальную жизнь, она все же знала ее достаточно, чтобы представить себе, какими опасными могут оказаться эти часы «вдвоем». Она знала, каким грубым может стать в такие часы мужчина. И все же, зная и понимая все это, она решила, что непременно поедет в Ито.

Там она сможет остаться с ним с глазу на глаз. Она рассчитывала на эту возможность, ждала ее. Тогда она сможет отомстить за Тайскэ,— о, безусловно сможет! I !око казалось, что, пока эта месть не завершена, она не может считать себя свободной. Только отомстив, она перестанет чувствовать себя связанной прежней любовью, любовью Тайскэ.

Иоко облокотилась на стол и тяжело вздохнула. Ей хотелось как можно скорее покончить с этим тягостным состоянием, избавиться от человека по имени Хиросэ. Пусть это будет всего лишь маленькая, незаметная месть, но она нанесет ему удар, хотя бы один удар, и облегчит свое сердце. А потом она начисто обо всем забудет и тогда уже подумает, как ей жить дальше.

Она еще раз перечитала объявление о смерти Хикота-ро Хиросэ, чтобы удостовериться, что не ошиблась, и погрузилась в мысли о том, что делает и переживает сегодня его сын.

В понедельник, поспешно покончив с обедом, Иоко пошла в Главный госпиталь. В тени деревьев еще лежал утренний иней, день был холодный, ветреный. Иоко встретился раненый в офицерской шинели, накинутой поверх белого халата. Он был слеп и шел с собакой-поводырем, осторожно и неуверенно ступая по скользкой, обледеневшей дороге. В такой холодный день нечего было надеяться встретить Хиросэ в саду. Сегодня, пожалуй, никто из раненых на прогулку не выйдет. Пройти к нему в .палату Иоко стеснялась — неудобно было перед соседями по палате. Пожалуй, придется попросить кого-нибудь вызвать его в коридор.