– Они-то во всём и виноваты, – Костиган сжал кулаки так, что костяшки побелели, – сперва акт о гражданских правах[13]. На следующий год поправки Харта-Селлера[14], и все наши не успели даже понять, как сами оказались на положении индейцев, к тому же без резервации.

– И теперь на въезде в Вашингтон написано Мартинлю-теркингбург… Тьфу, даже произносить это противно, что за дикая нелепица! – Мистер Бёрнс сплюнул прямо на пол, но, тут же устыдившись своего поступка, постарался размазать плевок подошвой ботинка. – Всё же хорошо было бы вернуть наших старых, которых не так поносили…

Вряд ли пожилой фермер смог бы объяснить свои ощущения словами, он просто так чувствовал, и всё тут, но старый товарищ хорошо понимал его, Костиган и сам это подспудно сознавал вот уже много лет. С тех пор, как положил звезду шерифа и отступил, сложил с себя ответственность и позволил наглым напористым чужакам верховодить в их округе и наводить тут свои порядки. «Вся страна сложена из таких округов, Билл», – любил он повторять сам себе в те минуты, когда чувство вины начинало вновь заедать его. Оглянувшись на дверь и чуть пригнувшись к столу, мистер Костиган едва ли не шёпотом сказал:

– Те, кого ты называешь старыми, держались на общности интересов, на том, что мы, все мы, делаем вместе общее дело, зарабатываем, приумножая тем самым общее благо и это правильная жизнь, угодная нашему Господу. Священное писание и Адам Смит. Это был фундамент. Дельные люди, бизнесмены как опора общества. А эти новые поднялись на жажде толпы, черни к бунту, на отрицании всего прежнего миропорядка, и их сегодняшнее господство основывается только на нашем страхе и их постоянной угрозе. Эти импульсы на животном уровне они распространяют во все стороны. Снова в ходу все бредовые теории о равенстве, словечки типа эксплуататор, капиталист, только теперь они максимально упрощены до уровня восприятия цветных уличных банд. Господа они отменили, заменив какими-то гнусными ритуалами – этими своими радениями, но на самом деле они отменили веру в бессмертие. Образовавшийся вакуум заполняют всякая психотропная дрянь, ну и старый добрый алкоголь для таких динозавров, как мы с тобой, – он допил вино одним глотком, – а жить просто так, без цели и перспектив, во второй половине жизни на сухую мало у кого получалось.

– Ты всегда был умником, Костиган… Мне нравится тебя слушать, потому что ты всё очень понятно объясняешь, и в голове всё сразу укладывается по полочкам. Скажу честно, думаю, что ты в дюжину раз лучше меня понимаешь то, что происходит вокруг, но скажи мне одну вещь – тебе не надоело шептать правду по углам, постоянно озираясь? – Бёрнс вопросительно поднял глаза на старого знакомца, который в этот момент неуловимо изменился в лице и чуть подался назад.

– Да, дружище, ты абсолютно прав, – голос Костигана был неестественно натянутым и на пару тонов выше, чем нужно, – клюква из Висконсина нашей и в подмётки не годится!

– Что за чушь ты… – Брови старого фермера взлетели вверх, но договорить он не успел, ему на плечо легла чья-то лапища с обгрызенными ногтями, а на ухо заорали дурным голосом:

– Гражданин Бёрнс, именем народа вы задержаны!

– Лежать, старый крекер![15] – Раздалось с другой стороны, стул из-под него был выбит резким ударом ноги, а сам мистер Бёрнс распластался на полу.

Троица в кожаных куртках скрутила напропалую ругавшегося фермера и вытащила его на улицу, одновременно порыкивая на ошеломлённых немногочисленных завсегдатаев.

Костиган просидел ещё минут двадцать, не шелохнувшись. Бармен принёс ему двойную порцию своего лучшего виски.

– От заведения, – сказал он, но «Старый Уилл», как его за глаза называли, даже не притронулся к стакану. Его словно столбняк разбил, а в ушах звучали последние слова товарища, а ещё не отпускал обжигающий взгляд, который тот успел бросить от дверей, на секунду вывернувшись из захвата этих громил с чернющими пустыми глазами… Костиган даже не смог бы сказать, кем они были по происхождению, запомнил только их ничего не выражающие зрачки и огонь, которым прожёг его Бёрнс.

– А я даже не попытался что-нибудь сделать, даже не набрался смелости встать, – прошептал он едва слышно. После чего достал бумажник, придавил двадцатку стаканом, резкими шагами пересёк зал и вышел на улицу, ни с кем не попрощавшись.

Paddy wagon[16]

Мистер Бёрнс дышал, как паровоз, его лицо было пунцовым. Гнев, слегка приправленный щепотью страха, буквально оглушил его. Давненько он не сталкивался с такими бесцеремонными персонажами, а эти ещё к тому же были облечены властью. Это, конечно, была не та старая добрая респектабельная власть, вызывавшая уважение поневоле своей основательностью, укоренённостью, достоинством, власть, подчинение которой не вызывало никакого внутреннего протеста и отторжения из-за её естественности, а власть новая, напоминавшая, скорее, развязного, агрессивного грабителя из подворотни, мелочного и злопамятного – власть меньшинств, низов и прочих, когда-то отверженных, а теперь бравших реванш за своё ничтожество и былое унижение – Власть Этих.

Эти… Он так много говорил о них – обличал, поносил, предостерегал, а вот теперь впервые столкнулся и растерялся. Нужные слова будто вылетели из головы фермера, когда его затолкали в фургон с надписью UPS[17] на борту, потому практически все едкие, туповатые, по большей части вербальные, уколы черноглазых во время поездки остались без ответа. Мистер Бёрнс был очень зол на себя за это. К тому же в комнате, куда его втолкнули, стоял резкий запах химических моющих средств, и не было окон. А его самого унизительно приковали к петле в поверхности блестящего стального стола и оставили в одиночестве. В довершение всего шнурок на его потёртом ботинке готов был совсем уже развязаться, а наклониться и подтянуть шнуровку он не мог – мешала слишком короткая цепь наручников. Это раздражало больше всего. На всякий случай, он подёргал цепь, проверяя прочность петли в столе.

– Успокойтесь, Бёрнс, успокойтесь, – в кабинет вошёл маленький сморщенный человечек с густыми бровями на абсолютно голом черепе, – вот, выпейте воды, – он поставил пластиковый чуть смятый у донышка стакан на стол перед фермером, – я профессор Райдер и мне любезно разрешили с вами пообщаться. – Он устроился напротив и бесстыдно уставился прямо в глаза. – Что, подзаработать решили, да? – он выдержал выразительную паузу и, наклонив голову, принялся разглядывать фермера так, будто тот был пойманной чупакаброй в лаборатории. – Плотоядность, забой и торговля умервщлённой плотью животных является серьёзным федеральным преступлением. Неужели вы ничего не знали об этом? Или думаете, в вашей глуши законы не действуют? – говорил он очень быстро, выплёвывая слова очередями, как это делали некоторые особо мерзкие дикторы на ТВ, одновременно пуча глаза и по-змеиному выбрасывая голову вперёд.

Мистер Бёрнс неспешно отхлебнул воды, немного успокоился и собрался. «Ну уж этому-то типу я обязан дать отпор», – подумал он. И, тщательно подбирая слова, размеренно произнёс:

– Я – фермер во втором поколении, и я занимаюсь сельским хозяйством не из-за денег, хотя производить продукты – мой бизнес. Что касается забоя скота и торговли мясом, скрывать не буду, для меня это вопрос принципа.

– Какого же? – Теперь профессор был слегка насмешлив, – бросать вызов обществу, эпатировать публику, привлекать к себе внимание? Объясните же, что это за принцип такой, краеугольный, что вы ради него всю свою жизнь под откос пускаете. Ну?

– Еда должна оставаться едой, а не претендовать на руководство моей фермой, – мистер Бёрнс говорил медленно, с трудом подбирая слова для объяснения чего-то столь же естественного, как дыхание, – кто мог подумать двадцать лет тому назад, что эти циники в Вашингтоне всерьёз будут обсуждать вопрос о предоставлении избирательных прав домашним животным? Да, я понимаю, есть эти коммуникаторы, позволяющие псам как бы говорить, а теперь и эти китайские нейро-импланты в собачьи мозги, но… – Он запнулся и паузой тут же воспользовался профессор: