– Обручился с Пэт.
Сказав это, Хьюго привалился к перилам и посмотрел на Джона с мрачной радостью.
– Да? – проверил Джон.
– Что-то ты не удивился!
– Удивился, и еще как. А почему ты…
Хьюго, выпустивший было рукав, снова сжал его, для вдохновения.
– Помнишь, я тебе говорил, что у Ронни лакей женится? Такой Бессемер.
– Помню. У него еще уши какие-то.
– Да, как крылья у аэроплана. Но он вчера женился. Гостей принимал у Ронни.
– Вот как?
Хьюго вздохнул:
– Сам знаешь, старикан, есть что-то такое в этих свадьбах. Не хочешь, а рассиропишься. Может, это от крюшона. Я предупреждал: опасный напиток. Ронни резонно ответил, что не намерен расходовать шампанское на субъекта, который тебя бросил. В общем, крюшону было – залейся, и так через час что-то на меня накатило.
– Что именно?
– Такая, знаешь, тоска. Как говорится, все скорби мира.
– Это скорее от крабов.
– Может быть, – согласился Хьюго, – но и крюшон помог. Сижу, горюю о роде человеческом и вдруг – бац! – все понял. Насчет Пэт.
– Ты ее пожалел?
– Естественно. Вот смотри, сколько я ни бьюсь, она на тебя – ноль внимания. И тут мне что-то подсказало: да она же меня любит!
– То есть как?
– Наверное, это все-таки крюшон. И вообще, сам знаешь, свадьба… В общем, подумал я так и написал ей письмо. Все-таки жаль человека!
– Почему? Она же еще за тебя не вышла.
– Ну, чтобы все улеглось, пошел я в парк, к Серпентину[26]. Письмо оставил у Ронни, на письменном столе. На воздухе стало полегче, я немного одумался. Нет, она девушка хорошая. Если уж на ком жениться, лучше на ней. Но зачем? У меня столько дел, я не вправе себя связывать.
Хьюго снова посмотрел на воду, словно решая, не броситься ли вниз.
– Крошу я уткам пирог, и вдруг – как озарило: надо скорей порвать письмо. Прихожу – а его нет. Теща эта, толстая такая, левый глаз косит, крутилась на кухне. Подъедала за нами, что ли. Она и сказала, без зазрения совести, что дала письмо зятю, чтобы он бросил по дороге.
– Вот это да! – воскликнул Джон.
– Вот, – согласился Хьюго, – это да. Схватил я такси, помчались мы на вокзал, а поезд уже отходит. Бессемера я, правда, увидел, он высунулся из окна, чтобы отвязать от ручки белый атласный башмачок. Ну, я попятился, налетел на носильщика…
– А дальше что?
– Вернулся к Ронни, посмотреть расписание. Ты знаешь, что в этот Радж почти не ходят поезда? На 5.16 я не успевал, а следующий – в 9.20. На него я тоже не попал, спутал с горя время. В общем, приехал на товарном, то есть на молочном, это 3.00 ночного времени. Мучения описывать не буду. Сразу помчался к Пэт, то есть к их дому, чтобы перехватить письмо.
– Почтальон бы его не отдал.
– Ему и не пришлось, он уже возвращался. Я стоя заснул, но вышла Пэт, мы с ней поздоровались. А потом она и скажи: «Спасибо. С удовольствием за тебя выйду».
– А ты что?
– Ну, я тоже сказал «Спасибо» или что-то в этом духе и отправился в «Герб». Там я, кажется, заснул, потому что помню одно – как старый Джадвин отчищает от джема мою голову. Пошел я сюда, чтобы все обдумать. Вот ты и скажи мне: как выкрутиться?
– Да, нелегкое дело…
– То-то и оно. Выкрутиться надо, сердце ей разбивать нельзя.
– Нужна особая осторожность.
– Вот именно.
Джон немного подумал.
– Когда вы с ней обручились? – уточнил он.
– Часов в девять.
– Ты уверен?
– Как раз после первой почты.
– Вроде бы ты стоя поспал?
– Ну, это недолго. А в чем дело?
– Сейчас узнаешь. С тех пор прошло больше десяти минут?
– Конечно!
– Тогда не беспокойся. Десять минут назад с Пэт обручился я.
3
Когда Джон вернулся, Пэт стояла у кустов лаванды. Легкий ветерок играл в волосах с солнечным лучом.
– Ну как? – спросила она.
– Все в порядке.
– Ты ему сказал?
– Да.
Пэт откликнулась не сразу. Над лавандой летали пчелы.
– Он очень страдал?
– Ужасно! Но совладал с собой. Когда я уходил, он был вполне спокоен.
Развить эту тему не пришлось, так как что-то укололо его в правую ногу. По-видимому, пчела, которой приелась лаванда, решила попробовать что-то новое. Джон собрался ее отогнать, но Пэт проговорила:
– Джонни!
– Да?
– Нет, ничего, я просто подумала…
– О чем?
– О тебе.
– Обо мне?
– Да.
– Что именно?
– Ты – самый лучший на свете.
– Ну что ты!
– Да-да! Почему я столько лет не догадывалась? Самый добрый, самый умный, самый красивый, в общем – ангел.
Он обнял ее, и время послушно остановилось.
– Пэт!.. – тихо сказал он.
Да, конечно, пчела. Выбирает место получше. Ну и Бог с ней! В конце концов, пчелиный яд полезен при ревматизме.
Задохнуться можно
Глава I
Солнце пронзило дымку, окутавшую Лондон. Лучи его упали на Флит-стрит, свернули направо, остановились у издательства «Мамонт» и, проникнув сквозь одно из верхних окон, нежно обласкали лорда Тилбери, основателя и владельца этой фабрики дешевого чтива, когда он просматривал газеты, услужливо предложенные секретарем. Секрет его успеха в немалой степени сводился к тому, что он держал под личным контролем всю свою продукцию.
Солнце в Лондоне – приятная редкость, и потому, казалось бы, великий человек хоть улыбнется ему. Но нет. Он нажал кнопку. Явился секретарь. Лорд Тилбери, без единого слова, указал ему на окно. Секретарь задернул штору и выгнал солнце, заглянувшее без приглашения.
– Простите, лорд Тилбери…
– Да?
– Звонила леди Джулия Фиш.
– М-да?
– Хочет вас видеть.
Лорд Тилбери стал мрачен. Леди Джулию он помнил, они мило общались в Биаррице, но здесь не курорт, в конце концов, а Тилбери-Хаус.
– Что ей нужно?
– Не знаю, лорд Тилбери.
– Так.
Секретарь удалился. Хозяин вернулся к газетам. Под руку ему попалась прелестная газета «Мой малыш», и он углубился в нее, но сердце было не с нею. Приключения Пинки, Винки и Попей в Стране Лентяев оставили его холодным. Не тронула его и Лора Дж. Смедли, сообщавшая, как хорошая девочка может помочь маме. Раздраженно хрюкнув, он отшвырнул газету и в третий раз за это утро занялся письмом, которое выучил наизусть. Людям свойственно бередить свои раны.
Письмо было коротким. Предки автора, заполнявшие века два назад по дюжине листочков, огорчились бы, увидев его; но, несмотря на краткость, оно сумело испортить день великому издателю. Что же в нем было? Вот что:
«Бландингский замок,
Шропшир
Глубокоуважаемый лорд Тилбери!
Возвращаю аванс за «Мемуары». Я подумал и решил не издавать их.
Искренне Ваш
Г. Трипвуд».
– Хр-р! – сказал лорд, как говорил обычно в минуты тяжкого стресса. Он встал и принялся ходить по комнате. Небольшой, квадратный, плотный, он напоминал Бонапарта, а сейчас, конкретней, – Бонапарта, совершающего утренний моцион на острове Святой Елены.
Однако многие в Англии взвыли бы от радости при виде этого письма. Что там, многие зажгли бы костры, зажарили быка для верных селян. Несколько слов, которые вы только что прочитали, оросили бы радостью земли от Камберленда до Корнуолла. Поистине, все на свете зависит от точки зрения.
Несколько месяцев назад, когда Англия узнала, что Галахад Трипвуд, брат лорда Эмсворта, вспоминает свою жизнь, почтенные представители правящего класса испытали страшное потрясение. Добродетельные виконты и чистые сердцем графы трепетали при мысли о том, какие скелеты вылезут теперь из шкафов.