В итоге уже через три дня второй этаж Заставы, торжественно наречённый Зверинцем, кишмя кишел ругающимися, плюющимися и рычащими тварями (разумеется, запертыми в клетки), а местный лазарет – шипящими от боли эльфами.

***

Пока добровольцы поневоле собирали живность по окрестностям, новобранцев решили пристроить к общественно полезной работе.

Поначалу-то ребят определили на кухню. Поварёшка сурово осмотрел парней, не обнаружил ни малейших признаков кулинарного интеллекта на замызганных лицах, похмыкал, но в святая святых допустил.

Ой, как зря…

Вечером того же дня все лопухи вокруг заставы были выдернуты в радиусе двух миль, все кабинеты задумчивости забронированы на месяц вперёд, а за приснопамятную будочку шла такая ожесточённая битва, по сравнению с которой сражение трёх шестисоттысячных армий на реке Крапивинке выглядело как драка двух чумазых пацанов на заднем дворе.

– Вы в чём селёдку мариновали, сволочи-и-и-и-и? – выл Поварёшка, придерживая штаны: кто знает, в какой роковой момент их придётся срочно снимать.

– В молоке, – покаянно прохрипел Грач. Сам он селёдочку не употреблял по причине того, что напробовался всего понемногу во время беготни по кухне. Поэтому масштабов трагедии в полной мере оценить не смог.

– А я в чём сказал?

– В сметане. Но мы подумали, что так вкуснее будет…

Когда Поварёшка нашёл в себе силы доползти до Дэва, то высокомерно заявил: он знает с десяток более незамысловатых способов отравить всех приграничников скопом. Например, накрошить в суп мухоморов. А каждый день бойцам в кустики бегать – так никаких рейдов не надо. Твари сами от смеха подохнут.

Воевода намёк понял правильно и предложил новобранцев в помощь Клистиру.

Но лекарь, насмотревшись на последствия вредоносной деятельности экс-курсантов, наотрез отказался от предложенной чести. На недоумённый вопрос Дэва: «А почему?» ответил коротко: «Слабительного вместо лекарства от желудка захотели?»

Слово «слабительное» с некоторого времени вызывало у сурового вояки… нехорошие ассоциации. Идея отправить молодую рабсилу в лазарет подрыгала ножками и отошла в мир иной под скорбное молчание её автора.

После недолгого военного совета было принято решение сплавить молодняк на заставный приусадебный участок.

– Ну не досчитаемся мы четверти корнеплодов, – страдальчески морщась, сказал Зубр (последствия вчерашнего обеда ещё долго давали о себе знать). – Да и ладно. У местных лишний мешок картошки стрельнём.

…Как выяснил позже, недооценил гном земледельческие таланты новобранцев. Распрощаться пришлось с половиной урожая.

***

На четвертые сутки Дэв наконец-то решил, что Тварей наловили достаточно, и допустил парней до практических занятий.

И с этого момента для новобранцев начался сущий ад…

 В первую половину дня то Дэв, то Зубр, а то и оба разом напускали на вчерашних выпускников зверушку позубастее и флегматично делали ставки, кто кого: зверушка схомячит неповоротливых приграничников или жизнелюбы уложат изголодавшегося противника.

– А вы такого Северного Волка – Мангуста – не знаете? – однажды простонал Секач, с трудом стаскивая с себя труп жалвистого выпрыгуна.

– Знаю, – безмятежно согласился Дэв. – Он-то меня биться с Тварями и учил.

После занятий приятели, исцарапанные, покусанные, обожжённые, доползали до лазарета, получали свою порцию снадобий и телепались на обед. Вяленько пожевав солидные порции, Секач и Грач частенько засыпали тут же, за столами: сил добраться до казармы не было.

Через полчаса срабатывала магическая побудка; продрав глаза, новобранцы плелись на полевые работы.

Как назло, солнце две недели палило нещадно. Трудяг не спасали ни шапки из лопухов, ни бултыхание в протекавшем рядом ручье. Уже на второй день кожа со страдников слезала лохмотьями.

Грач стонал и с намёком тыкал в календарь: сентябрь уже на носу, не июль чай.

Коварное солнышко намёков не понимало или делало вид.

Секач пробовал наколдовать тучку. Старания горе-волшебника не прошли даром: на приятелей с неба свалились целых три лягушки!

– А что? – злобно оправдывался Секач, стараясь без ущерба для причёски содрать с волос земноводное (как назло, наколдовал он лягв-прилипал). – Я же боевой маг, а не погодник!

Грач от отчаяния предлагал напиться до положения риз и походить перед самым носом Дэва, старательно дыша перегаром в сторону Воеводы. Или поползать, что вернее. Их же сразу на гауптвахту отправят. А там прохладненько-о-о…

Секачу идея пришлась по душе, и он аккуратно принялся вызнавать, где тут поблизости можно разжиться зельем позабористее, пока не вспомнил: впервые пойманных на пьянке нещадно обхаживают плетьми. Без гауптвахты.

С гениальной идеей пришлось распрощаться. Но адресочки, тишком втиснутые им в руки, парни всё же сохранили. Мало ли как жизнь обернётся.

…Убивались ребята так, что, когда Бонье в свой последний служебный день устроил «отвальную» для всей Заставы, у трудяг даже не хватило сил вежливо отказаться.

***

Воскресное утро началось для страдальцев с потрясающей новости.

– Увольнительная? – не веря собственным ушам, переспросил Грач. – То есть после завтрака мы можем идти, куда хотим?

– Ну да, – пожал плечами Зубр. Нынче он был на Заставе за старшего: Дэв вот уже второй день находился в дозоре. – Но чтобы к отбою были в казарме! Кстати, с завтрашнего дня у вас прекращаются занятия с Тварями. И вот, пока не забыл, держите пропуска на бесплатную телепортацию. Приграничники идут без очереди.

– Увольнительная! – завопил Грач. – Свобода!

– Ура! – вторил ему Секач.

***

Ещё неделю назад приятели договорились, что в первую же увольнительную они навестят Город. Придётся, правда, сделать крюк и попрыгать по стационарным телепортам… Но день ничегонеделания того стоил!

Зубр понимающе усмехнулся и набросал приятелям список мест, где мог культурно отдохнуть уважающий себя приграничник.

Первым шёл трактир «Виноградная лоза» в Южнобережье.

Вторым (Грач протёр глаза, удивлённый странному соседству) – храм.

– Сначала в трактир! – внес конструктивное предложение Секач.

– Нет, – твёрдо сказал Грач. – В храм!

***

В храме царила тишина: служба должна была начаться через полчаса. Грач несказанно обрадовался: он любил общаться с Отцом один на один.

Внезапно блаженное одиночество Грача оказалось нарушено. Раздался шелест платья, и вот уже рядом с бывшим священником опустилась на колени скромно одетая эльфийка.

…Она молилась истово и отчаянно, с такой болью, что у Грача чуть сердце не разорвалось от чужой скорби. Женщина просила, чтобы её сын, её золотоволосый ангел, ушедший вчера из дома и не вернувшийся, вновь оказался у семейного очага целым и невредимым.

Грач поднялся с мерзким чувством предательства на губах. Откуда-то он, интуит, достоверно знал: сын бедной женщины погиб.

И всё же приграничник смолчал, даря несчастной матери ложную надежду.

***

…Служба шла уже с четверть часа. Священник читал молитвы, Грач благоговейно повторял знакомые слова.

Вдруг двери храма с грохотом распахнулись. Затих хор. Остановился посреди благодарственной молитвы клирик. Прихожане, шёпотом обсуждавшие то личную жизнь Вахромея Бегающего, то отца восьмого ребёнка Матрёнки Большухи, подавились сплетнями.

По красной ковровой дорожке к алтарю твёрдой, уверенной поступью направлялся высокий пожилой господин весь в чёрном. Грачу хватило мимолётного взгляда на суровое лицо, чтобы понять: такому субъекту лучше не становиться поперёк дороги.

Бок о бок с хозяином жизни, опустив голову, шла светловолосая женщина, одетая так же, как и её спутник, в чёрный наряд с серебром. Поравнявшись с Грачом, она чуть повернула лицо в сторону приграничника… И юноша оцепенел.

То была девушка изумительной красоты.

***

И сей же час мир вокруг лэмительца перестал существовать. Растаял храм, наполненный людьми; сгинул верный друг Секач; кануло в небытие Приграничье. Во всей Вселенной остались только он, Грач, и таинственная незнакомка. Молодые и прекрасные, они бежали по Лунной Дороге, держась за руки, и весело хохотали. Ласковый ветерок трепетал их волосы, небо осыпало сверкающими звездами, а пушистые облачка подхватывали, любя, и несли вверх, к солнцу…