– На каком еще пляже, Нико? – Я хотела рассмеяться, но не стала.
– Не знаю, что говорю, – улыбаясь, оправдывался он. Он нервно почесал лоб и снова затарахтел: – Можем пойти в кафе, пусть мы уже там и были. Или, если хочешь, можем поужинать. Или пообедать. Хочешь позавтракать? Завтрак – это очень важно. Или, возможно, мы могли бы…
– Да.
Он замолчал. Глубоко вдохнул и протяжно выдохнул.
Одарил меня улыбкой, способной растопить лед.
В тот год зима наступила гораздо позже.
– Так, значит… позже договоримся?
– Я тебе напишу.
Нико кивнул, смущенный, забавный, взволнованный. Я чувствовала себя так же, может, даже сильнее взволнованной. Он сделал шаг назад, обернулся и тут же пожалел об этом, и, когда мы прощались, снова пожали друг другу руки, как уже делали раньше.
Той ночью я много смеялась, столько, что, когда споткнулась на ступеньках, ведущих в подъезд, не придала этому значения. Первый раз за долгое время я увидела в этом лишь свою неуклюжесть, а не симптом. И продолжила смеяться.
14
Пятое письмо
Дорогой друг, дорогой напарник!
Сегодня он пел для меня, как и ты когда-то, хотя у тебя это получилось намного хуже.
У него красивый голос, особенный, и, когда он поет, смотрит на тебя и говорит, что все, что происходит, пока длится эта песня, посвящено тебе, тебе хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. Ты словно застываешь на месте, среди всех этих людей. Мост между взглядами, золотая нить между ладонями.
Я могла поднять руки и дотронуться до него, хотя между нами было расстояние; в тот момент мы были одни.
Я помню похожее ощущение, помню, как в первый раз услышала, как ты поешь, хотя тебе и не нравилось. Ты знал, что это было что-то прекрасное, сокровенное, то, что обнажало твою ранимую сторону, и ты продолжал петь, несмотря на смущение, потому что тоже видел эту нить между нами.
Знаешь, я часто об этом вспоминаю. Как мы познакомились; как мы начали узнавать друг друга. Я помню все… и мне до сих пор больно.
15
Нико и Элена
Прошло два дня с тех пор, как мы виделись, и вот пришло сообщение от Элены. Я был на последней паре.
Встретимся сегодня вечером?
Я не стал раздумывать:
Встретимся сейчас?
Элена прочитала сообщение и, должно быть, какое-то время смотрела на него, представляя, как я пишу эти слова. Ее ответ пришел через пару минут; телефон завибрировал в моих ладонях, в то время как преподаватель объясняла что-то про работу, которую я еще не начинал делать.
Я сейчас в Фуэнкаррале[10].
Она не сказала, что там делала; просто дала понять, что не была занята, но находилась далеко. Кончилось все тем, что я сел на метро и поехал к ней.
Осознание пришло ко мне, когда мы оказались рядом с четырьмя башнями. На пути туда мы болтали и продолжили разговор, когда проходили мимо них. В «Стеклянной башне» велись ремонтные работы, поэтому нам не разрешили приблизиться, да это было и не нужно.
Она рассказала мне, что это было самое высокое здание Мадрида. Она также упомянула, что это самое высокое здание в Испании и одно из самых высоких в Евросоюзе. Мы продолжили беседу, и я обратил внимание на ее взгляд, ее шаги и руки, которые указывали на что-то, а затем возвращались в карманы… Один раз она запнулась, но ничего не сказала. Не придала этому значения. Возможно, то, что она преодолела это препятствие, этот день рождения, было правдой, и это меняло все. Быть может, неуклюжесть и была только неуклюжестью и ничем больше. Элена в действительности не была ничем занята. Ничего не делала, просто гуляла.
– Ты ведь лазала только по фасаду университета, да? – спросил я.
Элена посмотрела на меня с интересом.
Наступил ноябрь, вышло солнце, но еще было холодно. На ней были зауженные джинсы и те же самые кроссовки, легкие и удобные, немного потрепанные на носках. Сверху она накинула косуху.
– Я раньше уже занималась свободным лазаньем, – заверила она меня.
– Но на скалах.
– Ну да, конечно.
Мы шли все дальше, по направлению к метро.
– По стеклу никогда, верно?
Элена облизала губы. Когда на ее лице на миг появилась улыбка, изо рта вырвалось облачко пара.
– Я залезала на здание факультета, на свою крышу и на твою, – заверила она меня, и я знал, что так оно и было. Зачем ей было лгать, если она позволила увидеть ее здесь, прогуливающуюся между башнями?
– Я видел, что многие так делают, – все же решил я прощупать почву. – Лазать по стеклу, должно быть, очень тяжело.
– Некоторые лазают с присосками, – отозвалась она.
Я удивленно приподнял брови.
– Я не шучу. Это вакуумные присоски. Дэн Гудвин[11] использовал такие в 1981-м, чтобы залезть на Сирс-Тауэр в Чикаго. Четыреста сорок два метра высоты. Также он их использовал в 2010-м на башне «Миллениум» в Сан-Франциско и, наверное, еще на многих других.
– Значит, на стеклянное здание можно подняться с присосками или… с помощью подъемного крана.
Элена не остановилась, но что-то в ее выражении едва заметно изменилось. На станции мы протиснулись через толпу и зашли в метро.
– Я знала кое-кого, кто это делал… с подъемными кранами, – пояснила она.
Мы молча побежали, пытаясь успеть на поезд, который только пришел.
Мы встали около окна.
– Он поднимался на здания с помощью подъемного крана? – продолжил я.
По тому, как она на меня посмотрела, я побоялся, что беседа завершена, что момент был упущен.
Через пару секунд она расстегнула замок на косухе и продолжила:
– Не всегда. Он мог залезть на здания вообще без какой-либо помощи, но иногда пользовался подъемными кранами, чтобы лазать быстрее и потешаться над охраной. Если какой-то небоскреб был на ремонте, тогда он пытался. Он поднимался на здания гораздо выше «Стеклянной башни». – Она улыбнулась. – С ней у него не задалось.
– Почему?
– Почему он лазал или почему он не мог забраться на «Стеклянную башню»?
Я улыбнулся:
– И то и другое.
– Знаешь, я тоже задавалась этим вопросом. Почему он этим занимался? Думаю, он чувствовал то же, что и я, когда забираюсь по стене, когда забираюсь на крышу или когда …
– Когда ты залезла по фасаду университета.
Она едва заметно кивнула.
– Я рассказывала тебе об этом там, наверху, на твоей крыше. Есть что-то… Лазанье с веревками отличается. Это другое. Мне кажется, дело в подъеме, контроле и принятии решений. Габриель не мог принимать решения на земле, а там, наверху, – мог.
– Если ты упадешь, то это от тебя уже не будет зависеть, – возразил я.
Элена повернулась ко мне и прислонилась к окну.
– Или будет.
«Или будет».
– В этом есть противоречие, – продолжила она и отвела взгляд. – Я знаю, знаю. Логики в этом мало. Поднимаясь на пятидесятиэтажное здание, ты ставишь на кон все. Но есть что-то… Есть что-то там, наверху, что принадлежит тебе. – Она пристально посмотрела на меня и закусила губу. – Ты этого не понимаешь.
– Но мне бы хотелось.
Элена одарила меня одной из тех улыбок, которые останавливаются на полпути, когда уголки губ приподнимаются лишь с одной стороны. На щеке у нее появилась ямочка. Элена слегка вскинула брови, и ее шрам на виске стал заметнее.
– Давай вернемся, и я тебе покажу, – пошутила она, и на миг мне показалось, что она серьезно.
– Элена, я люблю веревки, – возразил я.
Она засмеялась:
– Рассказать, чем дело кончилось?
Я уже и забыл.
– Расскажи.
– Два года назад Габриель попытался подняться на «Стеклянную башню», но его остановили до того, как он смог дойти до конца. Это случилось осенью. На другом фасаде велись какие-то работы. Не знаю, что конкретно. Но там был подъемный кран; возможно, этот же самый, и он воспользовался им.