Когда речная баржа доставила их к Плацентии, они сошли на берег, сели на коней и помчались к крепости. К вечеру их отряд уже пересекал поле, примыкавшее к границам аванпоста. Корнелий спешил въехать в город и приветствовать армию. Он хотел собрать офицеров, чтобы наладить с ними отношения и завоевать их доверие. На расстоянии крепость выглядела впечатляюще. Она располагалась на высоком холме. Палаточный лагерь, разбитый под крепкими стенами города, тянулся до кромки полей, на которых шла уборка урожая. Консул с удовлетворением заметил, что зерновые поля уцелели. Вскоре эти припасы могли понадобиться армии.

Однако, когда он подъехал к палаткам солдат, в его сердце проник страх. Он не сразу понял, что предстало перед его глазами. Все казалось обычным, если не считать подавленного настроения, царившего в войсках. Небольшие костры дымили на ветру. Люди сидели у огня, пригибая головы и сутуля плечи. Казалось, что они собрались на траурное мероприятие. Солдаты почти не разговаривали. Никто не смеялся и не занимался силовыми упражнениями. Даже ткань палаток обвисла, словно зачахла от жаркого и трудного лета. Он знал, что остатки легиона пережили несколько серьезных столкновений и едва не потерпели поражение от галлов. Теперь, в конце боевого сезона, они с трудом держались на ногах от физического и морального истощения. Судя по всему, их напугали слухи о действиях Ганнибала. Но на лицах многих солдат Корнелий увидел и другие эмоции. Эти люди вели себя так, словно только что услышали пророчество о собственной смерти.

Консул так бы и проехал в крепость незамеченным, если бы один центурион не узнал его. Он прокричал слова о появлении старшего офицера, и остальные солдаты приняли эту новость довольно скептически. Они неохотно поднимались на ноги. В их действиях не было той бодрости и дисциплины, которая нравилась Корнелию.

— Всем вольно, — крикнул он. — Отдыхайте пока. Мне вскоре понадобятся ваши сильные руки.

В тот же вечер консул написал несколько писем. В одном из них он просил, чтобы Сенат незамедлительно отозвал в Италию другого консула, Семпрония Лонга. Армия в Галлии не была готова к решению задач, возникших вопреки их прежним расчетам. В его распоряжении оказалась кучка уставших ветеранов и пополнение из необученных рекрутов, которые едва могли шагать в ногу. Им не удастся противостоять Ганнибалу — особенно, если тот наберет наемников из галльских племен. Первоначальный план, согласно которому Семпроний направлялся в Африку для осады Карфагена, потерял свой смысл. Сейчас Рим должен был отразить иноземное вторжение на земли Италии. Второе письмо Корнелий адресовал Семпронию Лонгу. Оно начиналось следующей фразой: «М ой друг и дорогой товарищ, лети ко мне, как только прочитаешь эти строки, ибо гром Ваала уже гремит над нашей страной».

В воздухе за плотной тканью палатки стоял слабый запах чая. Небольшой костер горел в яме, выкопанной в земляном полу. Меланхоличная атмосфера, царившая внутри помещения, соответствовала низким облакам на небе и безделью прошлой недели. Все беды перехода через Альпы успели забыться. Первое знакомство армии с местными племенами не принесло особых забот. Даже захват Таурина и набеги на галльские селения казались теперь далекими воспоминаниями. Враг, к которому они стремились, по-прежнему соблазнял их своей недоступностью. В один из дней Ганнибал собрал армию близ Плацентии и предложил римлянам сразиться по всем правилам боя. Но они простояли на поле до вечера и не получили никакого ответа. Теперь Сципион разбил лагерь на дальнем берегу Тицинуса. Близость противника лишь увеличивала его осторожность. Он боялся оказаться захваченным врасплох. Тем временем Ганнибал замышлял великую битву.

— Давайте повторим все заново, — сказал он офицерам.

Он бросил сухую маслину в рот и пожевал ее зубами, пытаясь смягчить этот ссохшийся плод и превратить его во что-нибудь съедобное. Хруст маслины на зубах заставил Магона и Карфало поднять головы от схемы боя, которую командир начертил кинжалом на прокопченной столешнице. В основе рисунка лежал удивительно точный набросок римской формации или типового расположения войск легиона. Бостар стоял в двух шагах от стола, а Бомилькар валялся на кушетке. Этот крупный мужчина разлегся, словно на отдыхе, хотя его нахмуренные брови выдавали боль и раздражение, вызванные недавно полученной серьезной раной.

Ганнибал уже несколько дней страдал от сильного кашля. Боль в горле была такой, что при каждом глотке ему казалось, будто в его гортань вонзался тупой и ржавый нож. Его попеременно бросало то в жар, то в холод. Зрение стало чувствительным к свету. Когда командир по утрам вставал с постели, мир покачиваться перед ним, словно он плыл на корабле по морю. Болезнь тревожила скорее его ум, чем тело. Он привык к физической боли, и кашель не шел ни в какое сравнение с боевыми ранениями. Однако сам факт, что он подвержен болезни, казался ему поражением — опровержением всей его дисциплины. Во время перехода через Альпы и в последующие дни он часто вспоминал уроки отца, его бесценную мудрость, полученную от Ксантиппа — спартанца, который командовал карфагенской армией в прошлой Пунической войне. Ксантипп говорил, что солдату достаточно игнорировать плохую погоду, чтобы одолеть ее. Лишь человек, приученный к комфорту, позволял плохому настроению входить в свое тело. Боги с благосклонностью смотрели на стоиков и презирали людей со слабой волей. Ганнибал считал такие размышления достаточно верными. До определенного момента они неплохо служили ему. Он редко болел в зрелой жизни, и ни один недуг не приковывал его к постели. Естественно, он чувствовал недомогания, но безропотно терпел гнев стихий, усталость и боль. Он обзавелся палкой внутри разума и бил ею по любой части тела, которая проявляла слабость — без всякой жалости к себе, как бил бы бешеного пса. Тем не менее болезнь нашла в нем место и вонзила в него зубы. У него даже появилось совсем немужское желание оказаться в компании Имилце, которая могла бы пожалеть и приласкать его. Вот почему он изгонял ее образ каждый раз, когда тот всплывал в памяти.

Проглотив маслину, он начал пояснения:

— Легион состоит из четырех тысяч солдат. Он поделен на десять манипул по четыреста воинов в каждой. Три шеренги манипулы располагаются так, чтобы между ними сохранялось пространство для отхода или перестановок солдат. Первыми в бой вступают велиты. Они вооружены дротиками, небольшими щитами и мечами. Велиты обычно набираются из бедных горожан, и по этой причине они не имеют доспехов. Первая линия пехоты создается из опытных копейщиков. Их доспехи состоят из шлемов и легкой брони. В нужный момент они метают пилумы — своеобразные копья. Такие скоординированные броски застают противников врасплох и сминают их передние ряды. Если враг не поддается, копейщики отступают за вторую шеренгу и вновь атакуют противника пилумами, а затем берутся за мечи. Они не делают широких взмахов — просто сбивают в сторону оружие противников своими круглыми щитами и наносят удары в открывшиеся места. Никакой лишней траты сил, но их тактика вполне эффективна для ближнего боя. Затем в сражение включается третья шеренга, состоящая из закаленных ветеранов — триариев. Они обычно заканчивают то, что начали первые шеренги и могут вступить в сражение в любой момент по сигналу трубы. Манипулы действуют почти в полном молчании: без хвастливых криков и улюлюканья. Они выполняют команды, которые поступают от консула через трибунов и далее через центурионов. Последних в легионе около шестидесяти. Эти воины всегда готовы выполнить приказ без суеты и колебаний. Во всяком случае, мне так описали римскую формацию.

Бомилькар хохотнул.

— Всегда готовы выполнить приказ... Такое мог сказать лишь человек, ни разу не участвовавший в битве. Ты нарвался на какого-то идиота.

Ганнибал стоял у стола, разглядывая нарисованную схему.

— Где слабость в этой конфигурации?

Магон посмотрел на Карфало и движением бровей дал понять, что уступит ему слово, если тот захочет что-то сказать. Однако лейтенант кавалерии нахмурился и перевел взгляд на рисунок. Генералы уже обсуждали эту тему несколько раз, и каждый из них, включая командира, знал, что тактика, которую они собирались противопоставить легиону, не отличалась особой эффективностью — по крайней мере, в схематическом изображении. Римская формация была более гибкой, чем фаланга, более дисциплинированной, чем орды варваров, более технологичной, чем разъяренные слоны. Некоторые генералы утверждали, что развитие этой боевой структуры позволило римлянам отказаться от старого обычая сезонных битв и начать покорение соседних земель на постоянной основе. Фактически они победили всех ближайших врагов — в том числе большинство карфагенских командиров, воевавших в Первой Пунической войне, и даже Пира Эпирского, чья армия в те годы считалась абсолютно неудержимой. Ганнибал возлагал все надежды на ливийских ветеранов, которые могли выстоять один на один против любого противника, известного в мире. Но они составля ли только малую часть армии и уступали в количестве слабо обученным иберийцам и непроверенным галлам.