Правда, толку от этого все равно нет.
– Так, подождите. Вы думаете, это я на нее напал? – осторожно спросил Петров, пытаясь соотнести свою смерть, нападение неизвестного на беднягу Штайнберг иИльфа, который, оказывается, дает кому-то там показания.
– Нет! – донеслось из трубки. – Я думаю, что вы свидетель!
Ганс ненадолго замолчал – Петрову показалось, что он отвлекся – и спокойно, уже без привычной металлической резкости, повторил, не замечал ли писатель ничего странного.
Когда умирал. И потом.
Евгений Петрович невольно улыбнулся от такой постановки вопроса. Потом снова прикрыл глаза и задумался, вспоминая чиновницу Минсмерти в окровавленной одежде, кишки у нее в волосах и сбивчивый рассказ про маньяка, выпотрошившего Ленина. Да и то, что Лидия Штайнберг забрала его, но не повела в Распределительный центр, а вернула к обломкам упавшего «Дугласа» и помчалась за Лениным, теперь тоже представлялось не совсем нормальным.
Петрову не хотелось врать следователю, пусть даже это и немец, но не хотелось и доставлять неприятности Лидии Штайнберг. Он вспомнил, какие страсти та рассказывала про порядки в своем министерстве, и попытался представить, что может грозить ей за нарушение регламента. Служебная проверка? Отстранение от работы? Тюрьма? Подумалось, что если завканц продолжает молчать о том, что Ленина выпотрошили, даже после того, как на нее напали и пытались убить, то, может, Петрову тоже не стоит болтать?
Евгений Петрович взглянул сквозь стекло таксофонной будки – усатый лейтенант негромко переговаривался с улыбчивой сотрудницей почты – плотнее прижал трубку к уху и твердо сказал:
– Нет, товарищ Ганс. Ничего.
***
Тот же день
г. Москва, Главное Управление уголовного розыска НКВД СССР
И.А. Файнзильберг (Ильф)
– Ваш соавтор мне врет.
Я чуть прищурился сквозь пенсне, рассматривая перебравшегося в Москву и устроившегося в Уголовный розыск следователя-криминалиста Ганса Густава Адольфа Гросса.
Мы познакомились несколько дней назад. Ганс Гросс занимался делом «картофельного маньяка», который орудовал в Москве всего два месяца, но уже приобрел известность из-за личностей жертв и привычки оставлять на месте преступления самодельную маску из картофельного мешка.
Не знаю, что думал по этому поводу Ганс, но мне как журналисту казалось, что маньяк убивает ради красивых заголовков:
«Николай Второй застрелен в подвале», «Троцкий убит ледоколом». Отлично, не так ли? На то, что в старом мире Троцкого убили с помощью ледоруба, всем было плевать.
Только сейчас мне было совсем не до Ганса с его маньяками. Следователь выдернул меня на Петровку, 38 за несколько часов до рейса в Ташкент.
Двадцать шестого июня мой брат, Михаил Файнзильберг, погиб в Ташкентской больнице, в эвакуации. Никто не писал на него некрологов, как на Петрова, а «Вестник Минсмерти» со списками погибших выходил с задержкой, поэтому я узнал о смерти брата спустя почти две недели.
Встречать его было поздно. Я попробовал написать в Ташкент, но Миша не вышел на связь. Позвонил в Минсмерти, и выяснилось, что он вроде бы умер и прошел через арку, но документы и пособие не получил. Значит, следовало лететь в Ташкент и искать.
Признаться: я боялся худшего. Малознакомому человеку, вроде милейшего криминалиста Ганса Гросса, было нелегко объяснить, почему мне нужно немедленно полететь через всю страну на розыски. Жене Петрову, Ивану Приблудному или переехавшему в Санкт-Петербург Булгакову объяснять не требовалось. Они и сами знали и про рассеянность, и про ужасную неустроенность, и про очаровательную привычку Миши отдать последнее, и про гордость – не брать чужого и не просить у чужих.
Спешите, товарищи! Бегите ловить по Ташкенту долговязое лысовато-рыжее чудо! Едва ли за пять лет с моей смерти он изменился в сторону педантичности.
К счастью, мне не требовалось лететь в Ташкент одному. Со мной увязался приятель, Иван Приблудный. Общие знакомые относились к нему с легким скепсисом.
«Не понимаю, зачем вы берете Приблудного?» – удивлялся главный редактор «Правды» и мой начальник Михаил Кольцов. – «Какой с него прок? Мне кажется, он не совсем понимает цель вашей поездки. Поспорим, Иля: он выдержит ровно два дня. Потом ему станет скучно, он загуляет, и вам придется искать по Ташкенту не одного, а двоих. Вы представляете перспективу?..»
«Представляю», – вежливо согласился я. – «Не беспокойтесь, у нас все продумано».
Однако товарищ главред не проникся моим заверением и продолжил изрекать пессимистичные прогнозы. Потенциальный загул великого крестьянского поэта и любимого ученика Есенина Ивана Приблудного фигурировал в них как начало цепочки зловещих закономерностей.
Впрочем, главред слегка успокоился, когда узнал, что в Ташкент прилетает Женя Петров.
Как и я.
– Кажется, вы меня не слушаете, – нахмурился Ганс.
– Простите.
– Я говорю, ваш соавтор, Евгений Петров, мне соврал. Я только что попытался выяснить подробности насчет его смерти, и он заявил мне, что с ним не случилось ничего особенного! Ничего особенного, вы представляете?
Я поправил пенсне и взглянул на следователя. Претензии Ганса были мне не совсем понятны. Петров? Врал и скрывал? Только не он!
– Такого не может быть. Зачем Жене врать?
Кажется, я сказал это слишком резко. Ганс озабоченно потрогал усы, отпил остывший и покрытый пленочкой утренний кофе из кружки, смерил меня цепким взглядом и только после этого демонстративно закатил глаза:
– Илья Арнольдович, мне жаль, что вы не воспринимаете ситуацию всерьез. Что ж, я расскажу подробнее. С самого начала, чтобы вам было понятнее. Мы уже два месяца занимаемся делом «картофельного маньяка», и у нас уже есть два трупа и один живой потерпевший. Это Лидия Адамовна Штайнберг, глава Министерства Смерти, пользы от которой не больше, чем от всего их, с вашего позволения, министерства. Половину она не знает, а вторую половину не имеет права. Преступники у нее ходят в картофельных мешках и перчатках, и это единственная полезная информация, которую удалось узнать. Мы обшарили десять помоек и нашли этот мешок, все. Перчатки нападающий, очевидно, унес домой постирать. Ну, вы знаете.
Вообще-то Ганс мог не напоминать мне про дырявый мешок. Уж я-то в курсе, он же заставил меня снять пенсне, надел мешок на голову и сфотографировал в таком виде в целях показать Лидии Штайнберг.
– К сожалению, потерпевшая отказалась давать показания. Все, что она сказала, это «Евгений Петров, писатель». И вы знаете, – с едва уловимой иронией добавил Ганс, – какие у меня появились версии.
Я фыркнул. Кому как не мне знать про версии! Товарищ Ганс Гросс первым делом подумал, что завканц назвала имя преступника. Сначала он проверял эту версию, потом решил, что она могла перепутать соавторов, и взялся выяснять мое алиби.
А потом и вовсе предположил, что Петров мог напасть на нее. Я был возмущен и назвал эту версию идиотской. Во-первых, мой друг никогда не стал бы бить женщину. Во-вторых, он умер в Ростове и оказался в местном распределительном центре, так что он и просто физически не смог бы напасть на завканц в Москве.
Потом пришли анализы, и выяснилось, что на одежде чиновницы обнаружили чужую кровь. Ганс, разумеется, предположил, что это кровь Петрова. Он сделал запросы в Минжизни и Минсоответствия, получил несколько фотографий с Женькиных похорон и пригласил меня на опознание. А мало ли, кто там под видом Петрова. Прислали же в одну из газет фотографию Мамуляна!
На фотокарточках действительно оказался Женька. Я долго смотрел на одну: гроб, тело в гимнастерке, руки сложены на груди, половина лица до носа закрыта увядшими на жаре цветами. Ужасно хотелось коснуться его головы, поправить цветы, закрывающие страшную рану. Утешить. Уменьшить боль.
Я хотел забрать фотографию себе, но Ганс не дал. Сказал, что отдаст, когда выяснит, мог ли Петров потерять столько крови, сколько обнаружили на форме завканц.