– Откройте!.. – донеслось из закрытой лаборатории. – Откройте немедленно!..
Товарищи вздрогнули и обернулись. Иван Федорович нерешительно подошел к двери. Прислонился ухом, послушал, повернул ключ в замке и толкнул дверь.
Петров с участковым заглянули в лабораторию, готовые тут же броситься на пол и уворачиваться не то от пуль, не то от колб с реактивами, которые вот-вот в них полетят – но встретили только острый взгляд человека, застывшего у стола в напряженной позе.
– Феликс Эдмундович?..
Петров не сразу поверил своим глазам.
Железный Феликс – в закрытой снаружи лаборатории Ганса Гросса. С лихорадочно блестящими глазами на потемневшем лице.
««Вы знаете, меня больше интересует, кого пошел арестовывать Ганс, когда маньяк тут, у нас», – сказал тогда Иля».
И Женя совершенно не представлял, что ему говорить.
– Где Ганс Гросс? – сухо спросил чекист.
– Дома, с маньяком, – торопливо ответил участковый. – С Василием… Александром Васильченко. То есть это мы так думаем, но…
– Докладывайте.
Дзержинский слушал рассказ участкового про Распутина, Приблудного, Ильфа с Петровым и неожиданно опознанного в помощнике Ганса таксидермиста-сектанта. Петрова он ни о чем не спрашивал. Женя чувствовал себя лишним, но уходить было глупо, а говорить самому – неблагоразумно.
– Да, и еще Ганс сказал, что был некомпетентным идиотом, – закончил Иван Федорович. – И добавил «вы уже ничего не сделаете, езжайте ко мне в кабинет, оставьте там документы». Вот мы и решили, что там маньяк. И Ганс сказал так не только из-за него, но и… и…
Участковый замялся и взглянул на Петрова в поисках поддержки. Ну, и разве можно было промолчать? Особенно, если он и сам понимал, как это?
– Мы думаем, он уже понял, что ошибся насчет вас, – осторожно сказал Евгений Петрович. – И сожалел, что ничего нельзя сделать.
– Сожалел? Что обвинил меня в четырех убийствах и предложил яд и веревку на выбор?!
Казалось, в глазах Дзержинского вспыхнуло яростное пламя. Но это длилось только секунду – в следующий миг Железный Феликс снова был сдержан и собран:
– Таксидермист не убьет Ганса быстро, будет возиться как с остальными. Так. Вы, Петров, идете со мной, а вы, – он взглянул на реутовского участкового, – собираете штурмовую группу. Быстрее, шевелитесь!
Евгений Петрович и глазом моргнуть не успел, а они с Дзержинским уже куда-то мчались, Железный Феликс застегивал кобуру на ходу и резко бросал обещания:
– Я сам его пристрелю!..
Петров не стал уточнять, кого: Васильченко или Ганса Гросса. Он не был уверен, что сам Дзержинский знает ответ.
Ведомственный дом, где жил Ганс, оказался совсем рядом. Петров плохо помнил, как они добежали. Запомнил подъезд, чистый, ухоженный и светлый, шестой этаж и «зовите Ганса, Васильченко вас не тронет – это не вписывается в его схему».
Дверь квартиры открывалась наружу. Дзержинский стал так, чтобы его не было видно от глазка, и догадаться о присутствии постороннего можно было только по пляшущим по лестничной клетке теням. Евгений Петрович запомнил строгий профиль Железного Феликса, пистолет со взведенным курком и требовательный, обжигающий взгляд чекиста.
Петров должен был отвлечь внимание маньяка и выиграть время. Дзержинский рассчитывал, что Васильченко растеряется и не выстрелит сразу, но они оба понимали, насколько это рискованно.
И все же Петров был спокоен. Сегодня он слишком долго боялся за Ильфа, и на Ганса с Васильченко его уже не хватало. Думать о том, что можно погибнуть самому, было некогда.
Дождавшись кивка Дзержинского, он постучал в дверь.
– Открывайте, Ганс!..
А дальше – короткий обмен репликами с отодвинувшим товарища Гросса таксидермистом-маньяком, выстрелы, Женя откатывается назад и падает на лестничную клетку, слышит голоса Ганса, Васильченко, да, и сам, кажется, тоже кричит в ответ.
И… и все.
Ганс ранен в ногу и теряет сознание от шока и потери крови, Васильченко получил пулю в грудь, у него задето легкое, и, кажется, он уже умирает…
«…это не Ильф, так что плевать. Хотя нет, нельзя так думать, надо помочь, сделать что-нибудь…»
Петров отгоняет тяжелые мысли. Он помогает Дзержинскому перевязывать раненых бинтами из следственного чемоданчика Ганса. Следователь приходит в себя и приносит аптечку, тяжело раненный Васильченко затихает, но потом снова открывает глаза и хрипит «он вернется». Прибегает реутовский участковый и с ним еще человек пять, и бледный от потери крови криминалист шипит что-то насчет зама Лидии Штайнберг, которого нужно срочно арестовать.
Петров выходит на лестничную клетку, чтобы не слышать, как Ганс обсуждает с Дзержинским свои живописные и разнообразные версии. И как тот отвечает:
«Как можно было подумать, что я в этом участвую?! Мало ли что мне не нравится в этом мире! Предать все достижения революции, и ради чего?! И потом, я бы действовал эффективнее, Ганс».
Петров облокачивается на перила, вспоминает, что сигареты остались в пальто, и устало закрывает глаза.
И слышит голос реутовского участкового:
– Евгений Петрович, пойдемте, я отвезу вас домой.
***
Домой они поехали не сразу: сначала завернули в приемный покой и забрали Ильфа. Иван Федорович, оказывается, успел позвонить в больницу, выяснить, что тот еще не ушел, и попросил задержаться.
Ильф ждал у крыльца – и близоруко сощурился, когда Петров протянул ему руку:
– Женя! Ужас! Вы весь в крови. Она вообще чья?
– Вот здесь, кажется, Ганса Гросса, а тут бедолаги Васильченко, – устало улыбнулся Женя. – Моей тут нет, не волнуйтесь.
Ильф фыркнул и покачал головой, но руку пожал. Сам он выглядел измученным и уставшим, но говорил, что в порядке: врачи не нашли серьезных травм, только царапины и ушибы.
– Женя, может, вы сегодня останетесь у меня? – осторожно спросил Ильф. – Ваш вид меня пугает.
Петров отказался: ему хотелось побыть одному. Иля снова фыркнул и попросил Ивана Федоровича завезти его домой за одеждой и запасными пенсне, а потом отвезти к Петрову.
– Простите, Женя, но сегодня вам не получится от меня отвязаться. Если только вы не решите совсем не пускать меня в квартиру.
– Хорошо, идемте, – сдался Петров.
Он решил, что они будут пить настойку, подаренную соседями по случаю выписки, и варить борщ. Может, Ильф проследит, чтобы он получился нормального цвета, а не как в прошлый раз.
– Замечательно. А теперь, пожалуйста, расскажите, что случилось после того, как вы оставили меня в больнице. Это важно.
Петров устало взглянул на соавтора. Реутовский участковый ввел его в курс дела по телефону, но Ильфу, конечно, требовались подробности. После остановки у общежития он даже пересел на заднее сиденье, подвинув нагрудники Ганса и промокшие пальто.
Петрову не хотелось говорить. На него наваливалась апатия. Он планировал просто посидеть в машине и помолчать, наблюдая за вечереющей Москвой. Но расстраивать Ильфа, которому с чего-то захотелось пообщаться прямо сейчас, Женя тоже не мог. Пришлось отвечать. Сначала выходило односложно, но через какое-то время Петров понял, что говорит и не может остановиться.
Про Ганса Гросса. Про Дзержинского. Про маньяка и его заказчика.
– Простите, Ильюша, вы, наверно, устали все это выслушивать, – смутился Петров.
В глазах Ильфа плескалось море тепла. Он протянул руку, коснувшись Женькиного плеча, и улыбнулся, мягко и бережно:
– Что вы, Женя. Конечно, нет. Рассказывайте, а то вы остановились на самом интересном. Что там сказал наш дохлый таксидермист Васильченко, когда очнулся?
Петров почувствовал облегчение. Но мысль о том, как ему, оказывается, было важно, чтобы его выслушали, проскользнула совсем мимолетно. История с таксидермистом была важнее.
– Васильченко сказал «он вернется». Ганс с Дзержинским думают, это он про своего нанимателя, зама Штайнберг. Его должны задержать, но Ганс сам не верит в успех. Он думает, тот уже удрал.