Я замолчал, услышав стук в дверь – в самом деле, как по заказу.
– Ну, наконец-то. Да, вы правы, я тянул время, – сказал Васильченко, поднимаясь с кресла. – И вы, кстати, тоже. Думаете, я не заметил? А сейчас вы откроете дверь, и мы посмотрим, чьи там: мои или ваши. Имейте в виду, если там ваши, и они заподозрят неладное, я сначала выстрелю вам в живот, чтобы вы мучились перед смертью, как Пушкин, а потом пристрелю тех, кто к вам пришел. Так что будем надеяться, что это Иван Борисович, который пришел обеспечить вам интересную смерть.
Я кивнул, медленно встал с поднятыми руками, обошел стол, и Вася приставил пистолет к моему боку.
Пока мы шли до двери, у меня было время подумать, что делать дальше – и я бездарно потратил его на рефлексию.
– Думаю, это все же к вам. Насчет последней просьбы вы знаете.
– Я не собираюсь просить за вас прощения у Дзержинского, унесите это с собой куда вы там попадете, – вполголоса огрызнулся бывший помощник.
Я пожал плечами, не собираясь унижаться, повернул ключ в замке и толкнул дверь.
***
29.08.1942
Москва, Квартира в ведомственном доме НКВД СССР на ул. Петровка
А. Васильченко
Дверь в квартире открывается наружу, в подъезд, и это не очень удобно. Мне приходится конвоировать Ганса, уперев ему в бок парабеллум, и следить, чтобы усатый фриц ничего не выкинул. А он может. Хуже него только другое начальство, которое он так несвоевременно вычислил.
Только надежды на то, что это самое начальство как раз стоит за дверью, чтобы помочь мне расправиться с Гансом, исчезают с каждой секундой. У нас был канал связи через записки, я описал ситуацию и оставил в заранее условленном месте, но…
Но.
Ганс чуть-чуть приоткрывает дверь, заглядывает в щелочку:
– Что вы тут делаете?..
Задерживаю дыхание, прислушиваясь. Ганс бы не удивлялся, окажись за дверью мой дорогой заказчик. Так что ничего хорошего я не жду.
Прогноз оправдывается – я, кажется, слышу голос Евгения Петрова:
– Открывайте, Ганс!
Ловлю на себе вопросительный взгляд усатого криминалиста. Киваю. Пусть открывает. Убираю пистолет от его бока и на секунду позволяю себя помечтать, что это галлюцинация.
Нет. Стоит, падла, на лестничной клетке, моргает. Спокойный такой, безоружный, без пальто даже, а под свитером защитный нагрудник не спрячешь. В глазах нет страха, только усталость, и я почти читаю «как же мне надоели эти маньяки».
Вот что нужно этой сволочи? Что?! Он преследует меня, да? Ну, почему я не пристрелил его на набережной Яузы?!
Пару часов назад я мог убить его вместе с соавтором. Может, это и стоило сделать, не знаю. Я растерялся. Сначала когда Ильф упал в реку и Петров полез его доставать, а потом когда я подошел посмотреть, как там они.
Ильф тогда его гладил, успокаивал, как ребенка, а на меня смотрел так, будто я стал свидетелем чего-то глубоко личного. И от всей этой сцены мне стало стыдно и немного жутко.
Я мог застрелить журналистов еще тогда, но вместо этого предпочел уйти. Но кто же знал, что Петрова принесет к Гансу?!
– Товарищ Васильченко… – тихо говорит журналист, когда я открываю дверь.
Он не заходит в квартиру, просто стоит на пустой, залитой солнечным светом лестничной клетке с поднятыми руками и смотрит на нас с Гансом. И в этом его спокойствии есть что-то до невозможности странное. Ну, кроме того, как можно было купиться на этот дешевый цирк возле Яузы.
– Ну чего вы опять лезете, а? – не выдерживаю я. – Все-таки хотите, чтобы я вас пристрелил?
– Простите, но вы не сможете, – с усталой улыбкой отвечает Петров. – Это не вписывается в вашу схему.
Какого черта! Перехватываю Ганса за шиворот, перевожу парабеллум на журналиста:
– Вы попрощались с соавтором?
Петров опускает глаза, и я невольно следую за его взглядом… напряженно молчащий Ганс, лестничная клетка, солнечные лучи сквозь окно, тени…
Проклятье! Тени!
Стреляю, но Ганс хватает меня под руку, сбивая прицел, Петров бросается в сторону, крики, кто-то дергает дверь, еще выстрел, вниз…
– Стоять!..
Петрову удалось ускользнуть, откатиться куда-то на лестничную площадку и залечь там, а Гансу нет, я успел схватить его за руку, прижать парабеллум к ребрам и закрыться его телом.
От Железного Феликса.
Между прочим, он мог меня подстрелить, когда выскочил из-за двери, но нет, пуля прошла поверх головы. Зато теперь пистолет направлен мне в лицо, и рука у Дзержинского не дрогнет.
А вот Ганс стоит, шатаясь, скрипит зубами и временами чуть заваливается на меня. Кажется, я ему ногу прострелил. Хотя, судя по виду и тому, что он в принципе может стоять, пуля прошла по касательной, содрав кожу. Или он просто хорошо держится. Так или иначе, теперь возможности для маневра у него ограничены.
Как, впрочем, и у меня.
– Бросайте оружие, – предлагает Дзержинский. – Обещаю снисхождение.
Не знаю, что он имеет в виду под «снисхождением». Наверно, уменьшить срок в два раза, если я брошу оружие и еще сдам заказчика.
– Черта с два. Это вы бросайте. Или убью Ганса, я давно об этом мечтаю. Ночами.
Феликс Эдмундович улыбается в усы, и на его улыбку страшно смотреть.
– Сегодня утром товарищ Ганс Гросс обвинил меня в четырех убийствах и предложил покончить с собой. Когда я отказался, он запер меня у себя в кабинете, угрожая оружием. Так что, товарищ Васильченко, не думайте, что сможете меня шантажировать.
Конечно, «не думайте», только Дзержинский, похоже, примчался сюда раньше штурмовой группы, да еще и Петрова с собой захватил, чтобы тот отвлекал внимание. Успешно, кстати, отвлек, этого у него не отнять.
– Простите меня. Я ошибся, – хрипло говорит Ганс. – Это из уважения.
Да, конечно. Он же хотел извиниться. Сентиментальные все такие, просто ужас. Даже на лице у легендарного чекиста что-то на секунду мелькнуло.
Только направленный на меня пистолет все равно ни на миллиметр не сдвинулся.
– Я выбирал между вами и Васей, и решил, что Васе это не потянуть, – продолжает объяснять Ганс, причем в своем обычном высокомерном тоне и как будто меня тут нет. – Его потолок это кража велосипедов.
– Замолчите!
Ганс затыкается, зато почему-то начинает говорить Петров: спокойным и мягким голосом рассказывает, что не нужно принимать поспешных решений. Я понял, где он: лежит на лестничной площадке пролетом ниже и слушает, что происходит. И если мой второй начальник таки соизволит прийти на помощь, он непременно наткнется на Петрова.
Вот только мне сейчас все больше и больше кажется, что Ганс прав, и Иван Борисович не придет. Наверно, верить ему в принципе было наивно. Впрочем, меня извиняет то, что он был потрясающе убедителен в своих написанных на листочках схемах и планах.
Раз так… Ганс или Петров? Кто составит мне компанию в аду? Петров дальше, но проблем от него было больше. Можно сказать, именно с его появления у нас и начались неудачи, до этого все шло как по маслу. Но он ничего не портил сознательно, просто путался под ногами.
А вот Ганс Гросс…
Я решил.
Только надо в комнату, а то Дзержинский выстрелит мне в голову, как только что-нибудь заподозрит – решимости у него точно хватит. А мне бы хотелось, чтобы он стал следующим после Ганса, и не просто пристрелил меня и поехал арестовывать Ивана Борисовича.
Может, он все-таки появится?
Нет?
Осторожно отступаю, продолжая тянуть Ганса за собой. Тот молчаливый и вялый, то и дело теряет равновесие, заваливаясь на сторону, а штанина пропитывается кровью – кажется, дело серьезнее, чем я подумал.
Думаю, что какая разница – результат будет один – но в какой-то момент Ганс теряет сознание и падает. Рефлекторно пытаюсь подхватить, но бесчувственное тело сползает на пол…
Толчок в грудь, резкая боль – и выстрел. Звук почему-то дошел с опозданием, а еще я вижу Дзержинского, опускающего дымящийся пистолет, и…