Последний вариант остался неназванным, но он, кажется, витал в воздухе. И я прекрасно помнил, что когда-то в таком формате витали «Двенадцать стульев».
– Знаете что, – сказал Женя, вставая, – пойдемте на рынок, подумаем по пути. Я обещал Ширяевцу купить мясо на плов…
Под словом «обещал» дипломатично скрывались получасовые допросы Ширяевца на предмет «что купить» и «Александр Васильевич, ну мы уже третий день живем у вас просто так, и это ужасно неудобно».
– Знаете, Женя, я тут подумал, – небрежно сказал я, – и вы бы лучше присели, а то упадете.
– Даже так?! Ну что ж, излагайте.
Похоже, Петров совершенно не воспринимал угрозу как реальную. Так или иначе, я честно пытался предупредить, и не моя вина, что он не прислушался:
– Я предлагаю сесть за работу.
Вот тут-то его пробрало! Во времена нашего сотрудничества за трудолюбие отвечал Петров, а я предлагал сесть работать крайне редко, и после каждого раза Женя бежал мерить мне температуру.
Вот и теперь продолговатые глаза моего соавтора изумленно расширились, он взял меня под руку и беспокойно заглянул в лицо:
– Вы точно хорошо себя чувствуете, Ильюша?..
Я усмехнулся, довольный произведенным эффектом, и пояснил:
– Давайте напишем про Мишу очерк и отправим его в газету к Кольцову. Как вы предлагали вчера, «Ташкентский упырь»?
– Мне показалось, вчера вам эта идея не нравилась, – осторожно сказал Женя.
– Я передумал. Отличная идея, Женя.
По закону жанру мне следовало добавить «как в старые добрые времена», но в планах не было места ностальгии, а времена были новые и злые.
По этому же закону Петрову следовало страдать и терзаться муками выбора: работать со мной? А получится? Уйти в свободное плаванье и писать одному? Или нет?..
В общем, поводов для душевных терзаний было хоть отбавляй.
Но он только смеялся:
– Подумать только, вы хотите работать! Что же случилось с вами за эти пять лет?.. Пойдемте, пойдемте быстрее, пока вы не передумали!
– Как будто я могу передумать...
Было легко, и Женя смеялся – а ведь когда я думал, что делать и как говорить с ним о совместной работе, казалось, что разговор будет вязким, как патока.
Слова должны были застревать в зубах, и принятое решение должно было быть мучительным, как все серьезные и судьбоносные вещи. Но с нами это, кажется, не работало, потому, что первое сотрудничество начиналось с шуточного пари с Катаевым, «не важно, как начать – главное, начать» и «в уездном городе N», а второе с бегущего без задних ног брата, смеющегося Петрова с его гипотезами на тему мотивирующей силы мести и с короткого, ни к чему не обязывающего «мы встретились в Ташкенте».
«Мы встретились в Ташкенте, городе чинар и арыков. Висящее над горизонтом пыльное солнце намеревалось превратить нас в мумии, но, к сожалению, мы были заняты и не могли выделить для этого время. Оно было полностью зарезервировано для трущоб, морга и вечернего кино».
«Вот, Иля, мы только начали, и уже врем. Давайте поменяем кино, мы не были там ни разу. Опера?».
«Вы говорите так, как будто мы были в опере».
«Но ведь будем? Например, завтра».
«Мы будем в опере, если уговорим на это Ваньку Приблудного. А он не переносит ни оперу, ни театр».
«Значит, ему придется страдать».
***
10.07.1942
Ташкент, частный сектор
Анвар Хашимов
Анвар с Тохиром сидели на кухне в обнимку с ворохом газет за разные числа и третий час пытались донести до бестолкового Миши, что он умер, а его покойный брат жив. Толку не было никакого.
– Это невозможно, – бормотал Бродяжка в пятнадцатый раз за час. – Вы, наверное, шутите.
Анвар закатил глаза. Дядька Тохир протянул руку, чтобы дать Бродяжке по шее, и бессильно опустил – его зуботычины больше не помогали.
Анвар шикнул на дядю, чтобы не лез, порылся в газетах, нашел сентябрьский выпуск «Правды» и открыл на пятой странице.
– Давай, бестолочь, посмотри еще раз. Вот этот, со стеклами на носу, твой брат?
Миша уставился на газету так, как будто видел ее впервые. Анвар медленно выдохнул и сжал руки в замок. Фотография Ильи Ильфа была совсем маленькой и украшала колонку с его статьей про флагман Черноморского флота. Анвару было не совсем ясно, зачем печатать фотографию автора вместо флагмана, и Ильфу, похоже, тоже – он щурился с фото с явным неодобрением. Дядька Тохир сказал, что флагман, наверно, засекретили и заменили недовольным Ильфом в самый последний момент.
Анвар все утро провел на почте и смог добыть еще четыре фотографии Ильфа. Среди трех портретных затесалась одна групповая, по случаю юбилея редакции. В кадр там попало человек тридцать, но Анвар нашел на ней «Илю» по одной лишь рассеянной полуулыбке. Когда бестолковый Миша пытался так улыбаться, его глаза делались виноватыми, как у щенка. Анвару всегда хотелось ободряюще потрепать его по лысине – ну, или стукнуть по шее в профилактических целях. А брат Бродяжки с такой же улыбкой выглядел грустным и погруженным в себя.
Анвар подсунул эту фотографию первой, но Бродяжка не впечатлился. А вот статья про флагман Черноморского флота каждый раз заставляла его покрываться холодным потом.
– Ну что, балбес? – повторил Анвар. – Твой брат или нет? А это его друг? Вот тут, в некрологе… не в этом! Вот в этом.
Миша обреченно кивнул, взял фотографию с некрологом на Евгения Петрова и заключил:
– Нет, это совершенно невозможно!
Анвар всплеснул руками и беспомощно повернулся к Тохиру. Ей-богу, он был в шаге от того, чтобы отвесить Бродяжке хорошего леща!
Дядька опустил руку на костлявое плечо этой бестолочи и терпеливо сказал:
– Смотри, это все объясняет. Ты уехал в эвакуацию, заболел там и умер. Потом ожил. Только не там, а тут.
– Не знаю, – пробормотал Миша, – наверно, я бы заметил, если бы умер.
Анвар с Тохиром переглянулись и покатились со смеху.
– Знаешь, Бродяжка, ты точно нет, – сказал Анвар, вытирая слезы. – Ладно, Тохир, хватит ржать. А ты, балбес, подумай логически. С тобой все понятно, и с братом твоим тоже. Не понятно только, как он, бедный, тебя выносит, – добавил он вполголоса, и Миша тут же устремил на него укоризненный взгляд. – А что насчет этого? – он снова развернул некролог с Евгением Петровым. – Ты сам говорил, он военный корреспондент, и он с самого первого дня на фронте, а Ташкент это глубокий тыл. Ну, и что он, по-твоему, тут забыл?
– Он мог поехать в увольнительную, – робко предположил Миша. – Ну, солдатам же дают отдохнуть? Иногда. И военкорам тоже должны давать.
– Бродяжка, ты… – Анвар оборвал себя на полуслове и закрыл руками лицо.
Ему очень хотелось наорать на балбеса и дать ему по шеям, но он сомневался, что это приведет к нужному результату. Нужно было придумать что-то другое.
Бестолковый Миша тем временем снова уткнулся в журнал «Огонёк», где была самая большая статья про Петрова. В старом мире Петров был их главным редактором, так что они расстарались.
После двух минут напряженного чтения Бродяжка тронул Тохира за локоть и жалобно сказал:
– Смотри, они пишут про Илю. Что он в «Правде» четыре года работает. Якобы они хотели получить у него комментарий по случаю смерти Женьки, но он улетел. Я… скажи, я не в себе, да?..
Дядька Тохир вытаращил глаза и пихнул Анвара под столом. Тот пнул его в ответ и сказал:
– Ладно, горе. Пойдем, пройдемся. У меня от тебя голова разболелась.
Бродяжку, естественно, замучила совесть, и он принялся дико извиняться. Анвар схватил его за руку и выволок на улицу:
– Тохир, закрой дверь! А ты, балбес, рассказывай что-нибудь.
– Но у тебя же болит голова!..
Анвар поднял глаза к небу – безоблачному, как и всегда в июле. Бродяжка смущенно поковырял ботинком полузасохшую траву (дядька Тохир поливал только огород) и пошел на попятную: