– Милейший, идите и выполняйте задание, – сказал я, – четвертый допрос я сам организую.
Помощник скривил морду и уплелся «добывать экономку».
Я допил кофе под звук закрывающейся двери и откинулся в кресле. Дело сделано – милейший Васильченко нейтрализован. Я давно изучил его повадки и знал, что больше всего он не любит немецкий, работу и когда я называю его «Василий Васильченко». Экономку Романовых он будет добывать как минимум до обеда. Ну что ж…
Я неторопливо поднялся, вытащил чистый лист из печатной машинки, размашисто написал: «Василий, вернетесь до обеда, сходите в архив и…» и сформулировал для него четыре задания разной степени рутинности.
Расчет был на то, что вернувшийся помощник засядет в архиве или сбежит и будет прохлаждаться где-нибудь до обеда. Сам же я планировал вылазку на телеграф – у меня был заказан разговор с Ташкентом. Одной из основных моих ниточек был Евгений Петров, и мне ужасно не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о наших переговорах. Достаточно и того, что неведомая свинья, затесавшаяся среди московских коллег, совала свой нос в мою телеграмму!
Конечно, в этом была и моя вина – я торопился и не убрал со стола. Аккуратность, аккуратность и еще раз аккуратность! Стоит два раза не убрать доказательства в сейф, на третий раз обнаружишь, что секретный документ передвинут на два сантиметра левее и имеет подозрительное пятнышко от чернил! И как бы друзья-собутыльники не называли тебя параноиком, тебе остается лишь констатировать, что кто-то пасется в твоих бумагах. И делать это может половина Управления, потому, что мы с Васильченко сидим «в прихожей» перед криминалистической лабораторией. Которая вроде как моя, но проход к ней постоянно открыт.
Постоянных посетителей, не считая сидящего за соседним столом Васильченко, у меня было трое: начальник убойного отдела Брусникина, старший следователь Денисова и оперуполномоченный Ложкин. И в телеграмму совал нос кто-то из них. Только понять, кто именно, было невозможно, и я был вынужден заняться опросом Евгения Петрова.
По правде говоря, я не рассчитывал вытащить из Петрова что-нибудь сверх указанного в телеграмме. То, что он написал про Ленина, и без того было удачей. Да, у нас был новый труп – точнее, трупа-то как раз и не было, он исчез в неизвестном направлении – но появилась очередная ниточка, ведущая к преступному кукловоду.
И то, что «Ленина выпотрошили», вполне вписывалось в контекст.
Итак, по состоянию на девятое июля у нас имелись три трупа: выпотрошенный Ленин, Троцкий, убитый ножом для колки льда, и банально пристреленный Николай Второй. Плюс в анамнезе числилось нападение на главу Министерства Лидию Штайнберг (при исполнении), но я не считал необходимым вносить его «в основной список». У нападающего была прекрасная возможность расправиться со Штайнберг, но он ограничился тем, что отправил ее на долгий больничный.
Перспективы расследования были туманны: ни одного свидетеля, ни одной зацепки и никакого внятного мотива. Три жертвы объединяла важность роли, которую они сыграли в прошлом Советского Союза – но в этой жизни они вели себя совершенно по-разному. Если бывший российский царь вел мирную, скромную жизнь со своей семьей (теперь бедняги были абсолютно убиты горем), то Троцкий занимался политикой, а Ленин засел за писательство и регулярно выпускал мемуары.
Кое-какие версии у меня были, но я опасался строить теории без фактов. Разговор с Евгением Петровым должен был подтвердить или опровергнуть некоторые из них. Только в прошлый раз этот человек фактически отказался сотрудничать.
А в этот?
Я перекинулся словами с телефонисткой и снял с рычага трубку, приготовившисьслушать приятный голос Петрова с мягким южнорусским акцентом.
Но странно – вместо спокойной речи моего проблемного свидетеля в трубке раздались отголоски каких-то препирательств.
Кроме голоса самого Петрова я слышал голос Ильи Ильфа («Чего вы! Прошу вас!») и его приятеля – некоего Якова Овчаренко, пишущего под псевдонимом «Иван Приблудный». С господином Овчаренко я имел честь сталкиваться дважды, и оба раза мне как-то не удавалось составить о нем твердого мнения. Впечатление менялось от раздражения до очарования.
Сейчас Приблудный, кажется, говорил что-то о «переговорах с фашистом», но такие слова не задевали меня уже очень, очень давно.
Наконец в трубке раздался голос Петрова:
– Товарищ Ганс? Минуточку, – сказал журналист с легким раздражением. – У меня тут товарищи.
В трубке зашуршало, я услышал приглушенное «ля! ...аня! .. ..лять!..», после чего мой собеседник снова приложил трубку к уху:
– Пожалуйста, задавайте вопросы, товарищ Ганс. Я осознал всю серьезность ситуации и не буду ничего скрывать. Простите.
– Надеюсь на вашу сознательность, Евгений Петрович. А что там у вас за шум? – все же полюбопытствовал я.
– Ванька Приблудный улаживает свои амурные дела, – туманно пояснил Петров. – Боится, что если он оставит нас с Ильфом на телеграфе и сам пойдет домой, его увидит поклонник. Если хотите, потом я расскажу подробнее.
Я выдохнул сквозь сжатые зубы и приступил к допросу:
– Нет, благодарю вас. Расскажите, чем вы занимались в последний час до смерти.
Следующие пятнадцать минут мы потратили на рассказы Петрова про авиакатастрофу, в которой тот погиб. И очень скоро мои подозрения подтвердились – вместо того, чтобы спокойно отвести писателя куда следует, Штайнберг взяла новый вызов, а Петрова вернула назад. То есть, в тело.
Он описывал это так:
– Это было так странно. Знаете, Ганс, у нее в руках был планшет с какими-то медицинскими записями, как будто история болезни. И там был Ленин, я сразу увидел. Я спросил, и она подтвердила, – Петров подробно описал планшет и красную строчку в нем, а также поведение Л.А. Штайнберг. – А потом… потом я упал, и стало очень больно. Как будто, ну, как… как будто на меня упал самолет. В смысле, опять. А потом все прошло. Я смотрю, опять она, вся в крови и в каких-то ошметках… Я спросил, что случилось, и она сказала, что Ленина выпотрошили.
Потом, как я понял, Петров захотел узнать подробности, но завканц уже взяла себя в руки и сообщила нашему журналисту, что это не его собачье дело.
– Я не стал настаивать, она и так вся тряслась, – сказал Петров. – Бедняжка.
Я потратил еще пару минут на выяснение второстепенных деталей, и заключил:
– Я думаю, что Ленина потрошили заживо. Поэтому Штайнберг и решила наплевать на свои любимые инструкции, бросила вас и побежала за ним. Кстати, если вы не хотите создать ей проблем, постарайтесь не распространяться про «надо подождать», за это у них взыскание, и серьезное.
– Я так и подумал, – сказал Петров. – Знаете только вы и Ильф. Ну и Приблудный что-то, наверно, услышал, но без конкретики. В основном это были оценки моих интеллектуальных способностей от Ильфа и прочие глубоко субъективные вещи. О том, что надо сотрудничать со следствием, чтобы потом не нести моральные убытки.
– Моральные убытки?.. – припомнил я. – Если вас это утешит, сразу после телеграммы я съездил домой к товарищу Ульянову-Ленину и обнаружил, что он еще первого июля исчез в неизвестном направлении. Уехал из дома и не вернулся.
– Знаете, как-то не утешает.
– Поверьте, труп Ленина и меня бы утешил гораздо больше. А Ильф рассказал вам про нападение на мадам Штайнберг? Она до сих пор в больнице. И, между прочим, из-за нее я на вас и вышел. Правда, сначала я был уверен, что это Ильф на нее напал.
– Иля?! Да он ни в жизни!.. Как можно подумать!..
Я отодвинул трубку от уха и усмехнулся в усы. Помнится, в свое время Ильф тоже принялся возмущаться, когда я предположил, что завканц избил Евгений Петров. Только его дорогой соавтор делал это куда эмоциональнее.
Я подождал, пока журналист выскажется, и посмотрел на часы:
– Спасибо за сотрудничество. Если что, я пришлю телеграмму. И… будьте осторожны.
Мы попрощались; я положил трубку и освободил телефонную кабинку с чувством выполненного долга.