А с Полиной Ивановной первая стычка произошла, когда читали «Медного всадника».

…Стояли стогны озерами,

И в них широкими реками

Вливались улицы…

Кто-то из учеников поднял руку и спросил Полину Ивановну, что такое «стогны».

– Кто может ответить на этот вопрос? – обратилась к классу Полина Ивановна.

Славка, конечно же, ответила, что это площади. Тара однажды, рассказывая ей об отце, цитировала слова его роли из спектакля по «Овцебыку» Лескова: «На торжищах и стогнах проповедовать в наш просвещённый век не дозволяется».

– Нет. Это неверный ответ. Ты не можешь рассуждать логически. Подумай, на чём ездили в Петербурге в то время? На извозчике. А кто вёз экипажи? Лошади. А чем питаются лошади? Сеном. А в чём хранится сено? В стогах. Значит, что такое стогны? – Полина Ивановна смотрела на Славку, как на тяжелобольную.

– Площади, – ответила Славка, игнорируя «железную» логику Полины Ивановны.

С тех пор в дневнике Славки и по литературе, и по русскому языку стали чередоваться единицы с пятёрками. Пятёрки ставились за контрольные работы, когда ни к чему нельзя было придраться, а единицы за устные ответы.

Однажды после очередной единицы, выставленной Славке, Тара пошла к Полине Ивановне объясняться.

Полина Ивановна сидела в своём кабинете, как всегда сверкающая кольцами, массивными серьгами и бусами, как новогодняя ёлка. Волосы, взбитые начёсом, стояли перпендикулярно голове. Она была довольна собой и встретила Тару фальшивой улыбкой.

– Девочка, совершенно не умеет мыслить логически! Спрашиваю, что такое «цигейка». Она не знает. Даже, если не знает, можно же хоть немного подумать и выстроить логическую цепочку: цигейка – цирк – циркуль – каракуль.

Тара смотрела на убедительно и «логически» рассуждающую Полину Ивановну и не могла понять, почему этот человек считается хорошим специалистом, возглавляет метод объединение учителей русского языка и литературы и, может быть, скоро станет директором…

– Поздравляю, поздравляю! Такой великолепный урок! Я всегда говорила, что Вы у нас творческая, неординарная личность! – в кабинет, приоткрыв дверь, улыбаясь медово-паточной улыбкой, заглянула Полина Ивановна (легка на помине!). И её каблучки процокали дальше по коридору.

Председатель аттестационной комиссии Галина Александровна буквально оторопела:

– Ну и актриса, ну и лиса!..

Затем она собрала разложенные перед ней бумаги в сумку, ободряюще улыбнулась и простилась с Тарой.

А у Тары подвело живот, и только сейчас она вспомнила, что с утра ничего не ела. А потом Тара реально ощутила запах чёрного круглого хлеба. Как тогда. В натюрморте. В тот год, который перевернул её привычную жизнь…

Когда-то всё было по-другому. Тогда она работала программистом в вычислительном центре цементного комбината.

Сейчас и перфораторы, и неподъёмные магнитные диски, и ЭВМ размером с русскую печь, что занимает половину избы, ушли в прошлое.

Работу на цементном комбинате можно было ежедневно снимать на плёнку и вставлять без купюр в американский фильм о жизни в дикой России. Американские обыватели приняли бы его на ура.

Электронно-вычислительная машина занимала чердачное помещение двухэтажного здания. Крыша его так раскалялась летом, что стрелка круглого термометра, висящего на стене, зашкаливала, пройдя отметку 40°. Словно приклеенная намертво, в этом положении она оставалась практически всё лето. Цементная пыль толстым слоем покрывала всё вокруг. Бороться с ней было бесполезно.

Летом ребята-программисты обслуживали этот электронный саркофаг, обливаясь потом и раздевшись до пояса. А девушки делали в машинный зал короткие вылазки и спешили ретироваться вниз в кабинет с вентилятором.

Зимой в машинный зал затаскивали огромный самодельный электрический обогреватель. Народные умельцы сварганили его из длинной асбестовой трубы, обмотанной спиралью и укреплённой на металлических ножках. Со сменой времени года полуголые торсы жрецов ЭВМ облекались в ватники. Попутно с расчётами на ЭВМ они пекли в обогревателе картошку на весь отдел. Для этого асбестовая труба на всю длину забивалась клубнями, которые девчонки каждый день приносили из дому.

Обогреватель грел машине то один, то другой бок. И чудо техники – ЭВМ, в паспорте которой был прописан строгий температурный режим и еженедельная генеральная уборка, в таких условиях с перебоями, но всё-таки умудрялась работать!

Каждое утро Тара на вахтенном автобусе отправлялась в промышленную часть города и проводила весь день среди серых, громоздких, засыпанных цементной пылью построек.

Душа Тары изнывала, требуя воздуха и красоты.

И она поступила в вечернюю художественную школу. Три раза в неделю по вечерам после работы вместе с такими же, как она, великовозрастными энтузиастами Тара просиживала за мольбертом почти до десяти часов вечера.

Преподаватель, не утруждая их и себя «наукой строгой», компоновал предметы в натурной постановке (а чаще использовал оставшиеся от дневной смены уже расставленные предметы) и уходил по своим делам.

Натюрморты, натюрморты, натюрморты… А над ними летали их мечты. Как безгранично и весело они тогда мечтали!..

Однажды среди треснутых ваз, муляжных овощей и фруктов в натюрморте оказался аппетитный свежеиспечённый, дивно пахнущий каравай хлеба. Такое искушение для голодной братии, не всегда успевающей перекусить после рабочего дня! С молчаливого согласия всех к концу занятия хлеб был выеден со дна до тонкой корочки сверху. От каравая в центре этого незабываемого натюрморта осталась одна лишь видимость…

Художественную школу Тара окончила с отличием, и это потом так вот круто изменило её жизнь.

Тара вспомнила слова Галины Александровны. Ей приятны были одобрения коллеги по профессии. Но в глубине души она не зависела ни от чьих-то козней, ни от чьих-то похвал.

Прозвенел звонок с урока. Тара открыла дверь кабинета и в него влетели первоклашки за своими просохшими расколдованными черепахами. Только эти букашечки, что обнимали её, разраставшимся в одну минуту гудящим роем, только они, глядящие на неё в ожидании чуда, были для Тары высшей наградой.

На подоконнике остался один разноцветный лист. Работа Далилы. Нежные, дождливые, приглушённые оттенки гармонично дополняли друг друга. Сбоку к маме черепахе прижимался маленький черепашонок.

Тара взяла картинку и вышла в коридор. У окна рядом с Далилой стояла Славка, что-то ей оживлённо рассказывая. Далила робко улыбалась и кивала.

Десять лет назад Тара и Славка, взявшись за руки, шли в эту школу на свой первый урок.

В школу, где когда-то училась Тара, дорогу к которой с одним опасным переходом через шоссе она знала наизусть.

Сколько раз потом Тара со Славкой ходили этой дорогой вместе…

А тогда в начале учебного года Тара создала кружок «Братцы кролики», в котором её первоклашки, родившиеся в год кролика (среди них и Славка), не только рисовали, но и кукольные спектакли ставили.

Самым Славке запомнившимся был «Маленький принц». Славка играла главную роль и сама была тогда, как золотистый звёздный ребёнок, упавший с неба. Лётчика играл Славкин одноклассник. Он очень серьёзно взялся за дело. И слова знал назубок, и барашков рисовал. Лиса играла Славкина подружка Рада – тоже учительский ребёнок. А Розой была удивительная девочка, которая своим хрустальным голосочком разговаривала с канарейками из кабинета биологии, и те, на удивление, ей отвечали.

Жаль, что ничего не осталось от того спектакля, ни фотографий, ни записи голосов на кассете. Десять лет пролетели, как картинки за окном скорого поезда…

Но каким же вкусным был тот хлеб из натюрморта! Её хлеб.