– Да! – задумчиво сказал Ладидель, глядя вниз на бушевавший поток. – На будущей неделе был бы мой экзамен.

– Не жалко тебе? – спросила Мета.

Ладидель не ответил. Он покачал головой и рассмеялся. Затем достал из кармана маленький сверток, развернул его и вынул с полдюжины чудесных маленьких пирожных, предложил друзьям и себе взял.

– Не дурно для начала, – рассмеялся Фриц Клейбер. – Неужели дело такой уже доход дает…

– Как же! – ответил Ладидель, жуя. – И еще больше давать будет.

Дилетантов от природы, из которых состоит, по-видимому, значительная часть человечества, можно бы назвать карикатурами на свободу воли. Уклонившиеся от естественного своего пути, чуждые чувства необходимого, не обладая основною способностью каждого самобытного человека внимать голосу собственной души, они живут пустой, беспочвенной жизнью в мнимой свободе.

Так как ничего своего у них нет, то удел их – подражание, и нелепо, безрассудно, как обезьяны, делают они то, что другие делают по внутренней склонности или необходимости.

К этому большинству принадлежал и мальчик Эмиль Кольб в Герберсау и случайно (так как в отношении таких людей о судьбе говорить не приходится) угодно было, чтобы дилетантизм привел его не к почестям и благосостоянию, как многих других, а к позору и несчастью, хотя он нисколько не был хуже тысяч подобных ему людей.

Отец Эмиля Кольба был скромный сапожник и лишь родство с почтенными Дирламами и Гибенратами поднимало его несколько в обывательской жизни над уровнем презрения, которым обыкновенно пользуются среди своих сограждан люди без денег и без счастья. Но из осторожности Кольб родственным своим правом в отношении знатных родственников почти не пользовался. Ему и в голову не приходило на каких-нибудь похоронах или в праздничной процессии пойти рядом с Тибенратом, или ждать от Дирлама приглашения на свадьбу или крестины. Но тем чаще говорил он у себя дома и среди равных себе про свою почетную родню, которая была ему чрезвычайно полезна. Человек этот не обладал способностью понимать и мириться с законами необходимости в естественном ходе вещей и развитии судеб человеческих и то, в чем ему отказано было в действительности, он в своих желаниях и мечтах считал дозволенным, и охотно предавался грезам о жизни иной, богатой и прекрасной, какая только рисовалась его материалистическому воображению.

Но когда жена родила сапожнику сынишку-крепыша, он перенес на будущность его все свои мечтания, и все, что было дотоль только мысленным баловством, воображаемой утехой, теперь озарилось светом возможного, вполне осуществимого счастья. На молодого Эмиля Кольба эти родительские желания и мечты с самых ранних лет действовали благотворным теплом, в котором он рос, как тыква в навозе. Уже в первые школьные годы он решил про себя, что будет для своей семьи мессией и питал своеобразную веру, что впоследствии судьба неизбежно вознаградит его за столь долгие лишения родителей и предков. Эмиль Кольб чувствовал в себе отвагу возложить на себя со временем бремя могущества, бургомистра или миллионера, – и если бы и сейчас перед домом его отца остановилась золотая карета, запряженная четырьмя белыми лошадьми, он безо всякой робости сел бы в нее и со спокойной улыбкой стал бы принимать почтительные поклоны сограждан.

Мечты и томление о лучезарном будущем, правда, прекраснейшее право юности и многим дольным людям облегчают годы тяжкого ожидания, но все же те люди питают совсем иные надежды, чем те, какими жил Эмиль, которому грезились не заслуги и знание, не власть искусства или науки, а просто – вкусная еда, хороший дом, нарядные костюмы, словом, жизнь полная удовольствия. Немногие оригинальные люди, которых он знал, уже с ранних детских лет казались ему смешными и даже глупыми. Он находил нелепостью их служение каким-то идеалам и погоню за бесполезным честолюбием, вместо того, чтобы добиваться верной наличной мзды за свои качества, и оттого проявлял большое рвение к тем школьным наукам, которые касались самых земных вещей. Изучение же истории, поэзии, пение, гимнастика и тому подобные предметы казались ему ненужной тратой времени.

Но особое почтение молодой карьерист питал к тонкостям языка, при чем понимал под этим не бредни поэтов, а изучение выражений в интересах деловой их пригодности. Он читал всякие документы делового или юридического свойства, начиная от простого счета или расписки и вплоть до газетных и стенных объявлений. Он понимал, что язык этих произведений столь же далек от обиходного языка, как далеко от него какое-нибудь сумасбродное стихотворение, – и предназначен для того, чтобы производить впечатление и давать владеющим им преимущество над остальными. В своих классных сочинениях он упорно подражал этим образцам и создавал порою шедевры, которых не устыдилась бы иная канцелярия. А одно объявление о беглеце, вырезанное им из отцовской газеты и находившееся в собрании его документов, он даже снабдил небольшой поправкой, доставившей ему внутреннее удовлетворение. Вслед за описанием внешности разыскивавшегося напечатано было: «знающих что-либо о разыскиваемом просят явиться в нижеуказанную нотариальную контору». Эмиль Кольб вместо этой фразы вставил слова: «Лиц, имеющих возможность дать сведения о разыскиваемом..»

Это пристрастие именно к изысканному канцелярскому стилю послужило поводом и основой для единственной дружеской связи Эмиля Кольба. Учитель задал однажды классу сочинение о весне и некоторым авторам предложил прочитать вслух свои произведения. Двенадцатилетние ученики совершили при этом первые свои робкие полеты в область творческой фантазии и украшали свои сочинения вдохновенными подражаниями описаниям весны у популярных поэтов. Здесь была речь о первых криках дрозда, о майских празднествах, а один, отличавшийся особой начитанностью, упомянул даже слово «Филомела».

Но все эти красоты нисколько не трогали слушавшего их Эмиля, он находил все это вздором и глупостями. Затем наступила очередь читать свое сочинение сыну владельца «Кружки» – Францу Ремпису. И уже при первых словах: «Не подлежит никакому сомнению, что весну вполне заслуженно можно назвать весьма приятным временем года» уже при этих словах Кольб восхищенным умом уловил звук родственной души и внимательно, сочувственно дослушал до конца, не проронив ни одного слова. В таком же стиль еженедельная газета сообщала местные и городские новости и Эмиль сам уже и не без некоторой уверенности изощрялся в нем.

По окончании уроков Кольб выразил товарищу свое одобрение, и с той же минуты оба мальчика почувствовали, что понимают друг друга и что между ними много общего. Так как никто из них не склонен был приносить жертв, то они и не требовали этого друг от друга, но сознавали необходимость заставить себя уважать взаимно, чтобы со временем быть полезными друг другу и впоследствии совершать сообща и более значительные дела. Эмиль начал с предложения основать общую сберегательную кассу. Он сумел красноречиво доказать выгодность складчины и взаимного поощрения к сбережениям. Франц Ремпис согласился и заявил, что готов поместить в эту кассу свои сбережения. Но, будучи достаточно благоразумен, он выторговал себе право оставить деньги в своих руках до тех пор, пока и друг его не сделает наличного взноса, и так как этому не суждено было осуществиться, то благой план рухнул и ни Эмиль не вспоминал о нем, ни Франц не сердился на него за попытку перехитрить его. Кольб и без того нашел вскоре возможность выгодно связать свои печальные обстоятельства с, несравненно лучшим положением сына владельца гостиницы. Он стал помогать ему в разных школьных науках в обмен за маленькие подарки и съедобные подаяния. Это длилось вплоть до конца школьного обучения, и за гонорар в пятьдесят пфеннигов Эмиль Кольб решил за Франца математическую задачу на выпускном экзамене, который оба сдали прекрасно. Эмиль даже получил такие хорошия отметки, что, по уверению его отца, мир терял ученого в его чудесном мальчугане. Но о продолжении учебы и думать нечего было. Однако отец-Кольб приложил множество усилий и совершил не одно тягостное паломничество к своим богатым родственникам для того, чтобы дать сыну особое место в жизни и поспособствовать его упованиям на блестящую будущность. Благодаря ходатайству Дирламмов, ему удалось пристроить своего сына мальчиком в банкирскую контору братьев Дрейс. Это казалось ему уже значительным шагом вперед и залогом осуществления более смелых мечтаний.