В темноте, с бьющимся сердцем пробрался он из амбара во двор и немало испугался, когда тяжелые ворота не поддались тотчас его усилиям. Он отчаянно налег на огромный засов, упиравшийся в землю, и глубоко вздохнул, когда он поддался и ворота медленно открылись. Он кое-как притворил их за собой, и со странным чувством пустоты, разочарования и тоски пошел к себе по ночным, мертвым улицам. Часа три пролежал он без сна пока не забрезжил рассвет. Тогда он вскочил, протер глаза, и с обычным бойким видом пошел к своему квартирному хозяину проститься с ним. Он получил чашку кофе, много добрых пожеланий, и подняв на палке через плечо свой сундучок, отправился на вокзал. И когда в городке разгорелся день и сторож у Лейле, открывая магазин, нашел кассу взломанной, Эмиль Кольб был уже в нескольких милях от Лахштетена, в красивой лесистой местности, которую с любопытством разглядывал из окна вагона, так как это было первое большое путешествие в его жизни.

Обнаруженное преступление вызвало в доме Иоганна Лейле большой переполох. И уже после того, как установили, что убытки незначительных размеров, тревога, однако, продолжала гудеть, и распространилась по всему городу. Явилась полиция, жандармы, совершили обычный ряд символических формальностей, и разогнали толпившийся перед магазином народ. Прибыл и сам судья, ознакомился с подробностями печального происшествия, но и он не знал, на ком остановить подозрения. Опросили сторожа, упаковщика, целый ряд перепуганных и в душе дико радовавшихся неслыханной истории приказчиков, навели справки про всех покупателей, посетивших вчера магазин и все безуспешно. Тогда судья составил протокол о неслыханном преступлении и подробную опись украденных предметов. Об Эмиле Кольбе никто и не подумал. Но он сам очень часто вспоминал Лахштетен и торговый дом Лейле. С глубокой тревогой, сменившейся затем чувством удовлетворения, читал он швейцарские газеты, многие из которых писали о происшествии, и видя, что его никто и не подозревает, радовался своей ловкости и, несмотря на незначительную наживу, был вполне доволен первой своей кражей.

Он все еще находился в дороге, возле Баденского озера. Он не спешил и хотел проездом осмотреть кое-что. Первая его рекомендация адресована была в Винтертур, куда он рассчитывал попасть лишь, когда деньги его будут на исходе. Он уютно расположился в маленьком приветливом ресторанчике, за тарелкой вкусной колбасы, спокойно и обильно намазывал ломтики горчицей, и запивал ее остроту холодным отличным пивом. Ему хорошо было и грустно немного от воспоминаний, он думал об Эмме и ему казалось теперь, что она искренне была расположена к нему, ему жаль было ее, и он охотно приласкал бы ее немного и утешил. Чем дольше он думал об этом, тем больше он жалел девушку, и в ожидании третьего или четвертого стакана пива, решил отправить ей весточку. Спокойно сунул он руку в карман, где лежал еще небольшой запас сигар от Лейле, и вынул маленький плотный пакетик с лахштетенскими иллюстрированными открытками. Кельнерша дала ему карандаш и, обмакивая его кончиком языка, он впервые внимательно взглянул на открытки. Они изображали нижний мост в Лахштетене и отпечатаны были совершенно по-новому, в блестящих красках, каковыми не богата бедная действительность. Кольб с удовольствием рассмотрел карточки, отпил глоток из стакана пива, который принесла ему опять кельнерша и начал писать. Отчетливо вывел адрес, при чем обломал грифель. Он не принял этого к сердцу, спокойно заточил карандаш и написал под красиво раскрашенным видом: – Вспоминаю тебя на чужбине. Шлю тысячу приветов. Преданный тебе Э.К. Опечаленной Эмме довелось, правда, увидеть эту нежную карточку, хотя и с некоторым запозданием, но получила она ее не из рук почтальона, а из рук судьи, немало испугавшего ее внезапным вызовом в свою канцелярию. Открытки эти лишь за несколько дней до того получены были в магазине Лейле, и проданы из них были лишь три или четыре, покупателей которых знали в лицо. И на эти именно открытки, взятые вором, возлагалась надежда на его обнаружение. Извещенные об этом почтовые чиновники тотчас узнали прибывшую с Баденского озера открытку и перехватили ее. Эмилю Кольбу удалось еще, однако, добраться до Винтертура, и арест его и выдача состоялись не просто, а с помпой, с формальностями и властями двух стран, как государственный акт торжественной выдачи преступника Швейцарией Германии.

На этом повесть об Эмиль Кольбе была окончена. Прибытие его в Лахштетен прошло, как большое народное празднество, при чем ликование населения по поводу привезенного в оковах восемнадцатилетнего грабителя ничтожной лавочной кассы отличалось всеми чертами, вызывающими у читателя подобных сообщений сострадание к преступнику и презрение к обывателям. Процесс его длился недолго. Вернется ли он на время в наш мир из исправительного дома, куда его пока поместили, или – как я полагаю – все оставшуюся свою жизнь он проведет с небольшими перерывами в подобных карательных учреждениях – не важно: дальнейшая его судьба для нас интереса не представляет. Эмиль Кольб не был ни особенным человеком, ни даже преступником, он и в роли преступника быль лишь дилетантом, не имеющим никаких притязаний на наше внимание, но заслуживающим наше сострадание и нуждающимся в нем, как всякий человек, падение которого менее всего вызвано его наклонностями.

Бертольду Рейхардту было двадцать четыре года. Родился он в добропорядочной, состоятельной семье и стремление ко всему прекрасному и приятному было у него врожденным. Ему повезло, что его жадный, алчущий самостоятельной работы и впечатлений ум не раз спасал его от искушений Филистерского покоя. К несчастью, он рано лишился родителей, а из его много раз менявшихся наставников влияние на него имел только один, благородный, но фанатичный человек, тихий вольнодумец, при кажущемся беспристрастии, властно навязывавшей всем вещам свою форму. Подошла пора, когда молодой человек должен был выбрать свой жизненный путь и испытать свои силы на мирском поприще, примкнуть, например, к какому-нибудь общественному движению, и обрести долгожданное счастье, которого ему, как человеку неглупому, воспитанному, притом красивому и состоятельному, ждать долго не пришлось бы. Но избрать этот простой и естественный путь препятствовали ему две причины, обе безобидного и как будто даже возвышенного свойства. Первой была укрепленная в юноше наставником склонность докапываться всегда до самой сути вещей, даже в тех случаях, когда сути этой и не было. Это повлекло за собой и другое зло: Бертольд Рейхардт никак не мог определиться с выбором определенной профессии. Он добросовестно и усердно подвергал испытанию свои наклонности и дарования и решил, наконец, получить сначала хорошее образование. Он учился у хороших учителей, отдавая предпочтение эстетическим разделам таких наук, как философия и история. Первоначальное его желание стать архитектором за годы обучения то остывало, то вновь загоралось в нем и, наконец, чтобы достигнуть все-таки какого-либо определенного результата, он принял решение остановить свой выбор на истории искусства и закончил годы учебы защитой докторской диссертации «Об орнаменте в архитектуре южно-германского ренессанса». Молодым докторантом приехал он в Мюнхен, в этот центр духовности, молодых сил и талантов, где он больше всего надеялся найти единомышленников. Он жаждал слиться с жизнью, влиять на людей, способствовать и содействовать возникновению новых веяний и течений и духовно расти вместе с лучшими представителями своего поколения. Каждый самый заурядный ученик парикмахера, с самого начала своей профессиональной деятельности отлично понимает и осознает свое место в обществе. У Бертольда при вступлении его в свет и зрелый возраст такого понимания не было. Докторское звание не означало ни работы, ни положения, ни должности, это был только титул, украшение для парадных выходов в свет. Самому Бертольду это отсутствие внешней определенности представлялось, конечно, золотой свободой, которую он готов был отстаивать всеми силами и расстаться с ней лишь за высочайшую цену.