И он продолжал бойко излагать план за планом, пока Рейхардт наконец не рассмеялся. При любом раскладе он должен был вкладывать деньги, без гарантии успеха задуманного предприятия, Конеген же был директором, советником, техническим руководителем, словом, душой всякого дела, не рискуя при это ничем. Впервые Бертольд ясно понял, как узки и себялюбивы были мысли и идеалы его друга-художника и что все они касались лишь его собственной персоны, тщеславия или жажды наживы и, вдобавок, он с неприятным чувством осознал, какую неприглядную роль он играл в представлениях и упованиях этих людей. Именно поэтому, как только Конеген, после нескольких продолжительных разговоров, понял, что Рейхардт, действительно, не склонен воплощать в жизнь его грандиозные предпринимательские задумки, их общение оборвалось, словно его и не было. Рейхардт, еще мало знакомый с нравами богемы, с неприятным удивлением убедился, что друзья-художники моментально забыли о нем и едва кланяются ему при встрече. Один молодой художник прислал ему еще эскиз для обложки, который Рейхардт как-то в разговоре заказал ему. Он купил этот набросок, хотя уже и думать забыл про заказ и положил его в ту же папку, в которой хранились политипажи Конегена.

Доктор Рейхардт бывал время от времени в одиноком доме в предместье у советницы Вейнланд, где каждый раз удивительно хорошо чувствовал себя. Изысканность, царившая в их простой на первый взгляд квартире, составляла приятную противоположность нравам богемы, среди которой он вращался, кроме того его все серьезнее занимала дочь Вейланд. Она принимала его раза два одна, и строгое изящество ее каждый раз приводило его в восторг и смущение. Он находил невозможным говорить с ней о чувствах, или узнать, что она чувствует к нему, так как при всей своей неоспоримой красоте она казалась воплощением ума, здравомыслия и рассудительности. Агнесса выказывала дружеское, деятельное участие к тяготившему его состоянию и постоянно убеждала его в том, что настоящий мужчина должен заниматься чем-то определенным, а не ждать когда на него снизойдет озарение и он наконец поймет свое призвание. Мудрость художника Конегена так же мало трогала ее, как и его творения.

– Это – вздор, решительно сказала она, увидев его картины. – Ваш друг, наверно, не занимается этим серьезно. Насколько я в этом деле понимаю, это подражания японским работам, которые могут иметь ценность разве, как стилистические упражнения. Господи, да что это за люди, которые лучшие молодые годы тратят на то, чтобы понять как сочетать зеленое с серым. Да каждая женщина, обладающая хоть каким-нибудь вкусом, добивается лучших результатов, когда подбирает отделку для своих платьев.

Агнесса сама в своем простом, но изящном, строгом костюме являла собою пример такой женщины. Судьба, казалось, специально подарила ему встречу с этой чудесной девушкой для того, чтобы она наставила его на путь истинный. Но человека труднее всего сделать счастливым, когда он запутался в с своих миро зрениях. После того, как дружба с Конегеном закончилась, Бертольд вскоре нашел в лабиринте своих терзаний и сомнений новый славный путь, по которому радостно устремился с рвением, достойным гораздо лучшего применения.

На одной публичной лекции на тему «Искусство и жизнь, или новые пути к художественной культуре» он узнал нечто, что с величайшей готовностью принял в свою душу, так как оно отвечало его настоящим разочарованным мыслям, а именно необходимость положить конец игре в эстетику и интеллектуализм. Долой формалистическую и отрицательную критику нашей культуры, за счет насущных интересов нашего времени. Таков был клич, на который Рейхардт бросился с чувством облегчения. Немедленно и бездумно, как новообращенный, пошел за ним, не размышляя о том, куда он его приведет. А вел он к улице, мостовая которой как раз подходила для спотыкающегося коня Бертольда, а именно- к новой этике. Не было ли все кругом, на чем только останавливался глаз, гнило и испорчено? Дома наши, мебель, одежды – безвкусны, рассчитаны на показуху и обман, общественная жизнь бессодержательна и суетна, наука окостенела, дворянство выродилось, буржуазия заплыла жиром? Не покоилась ли наша промышленность на грабительской системе и не являла ли она собою того отвратительного искажения истинного идеала? Принесла ли она в массы красоту и счастье, облегчила ли жизнь, вызвала ли радость, благородные чувства? Ах, нет, нет и нет. Всюду все думали лишь о наживе, и, начиная с политики и до образовательных искусств, всякая духовная деятельность от начала и до конца была компромиссом с невежеством. Впечатлительный ученый внезапно увидел себя окруженным ложью и обманом, города, загрязненные угольной копотью, развращенные голодом, опустошенную страну, вымирающее крестьянство, каждое истинное, святое жизненное движение, заглушенное в корне. Вещи, на которые он еще несколько дней тому назад смотрел с равнодушием или даже с удовольствием, являли ему теперь лишь внутреннюю свою гниль. Бертольд чувствовал себя ответственным за все это и обязанным поспособствовать созиданию новой этики и культуры.

Когда он рассказал об этом Агнес Вейнланд, она не могла скрыть своего огорчения. Она расположена была к Бертольду и полагала, что сумеет быть ему поддержкой в его деятельной, созидательной жизни. Но она видела, что он, хотя и любит ее, но, все же слепо верит во все эти учения и идеи, которые нисколько не отвечали его духовному складу и только умаляли его силы. Она откровенно высказала ему свое мнение и добавила, что каждый человек, умеющий сделать подметку или пришить пуговицу, полезнее и дороже человечеству, нежели все эти пророки. В каждой скромной человеческой жизни достаточно возможностей проявить благородство и отвагу и лишь немногие призваны к тому, чтобы низвергать существующий строй и быть учителями человечества. Но он горячо возразил что именно эти мысли и выражают собой обычное равнодушие и разделять их ему не позволяет его совесть. Это был первый маленький спор между ними, и Агнесса с грустью убедилась в том, что дорогой ей человек все дальше уходил от счастья своей жизни и уносился в пучины теорий и фантазий. Но на самом деле дела обстояли еще хуже, чем она предполагала. Рейхардт попал теперь под влияние настоящего «мессии», с которым он познакомился в одном этическом клубе. Этот человек, которого звали Эдуард Ван-Флиссен, был сначала богословом, потом художником и везде, где он ни появлялся, быстро обретал большое влияние в кругу потерянных и заблудившихся. В качестве католического богослова он напечатал книгу о Франциске Ассизском, в которой крушение его идей объяснял его компромиссом с папством и резкими штрихами изобразил противоречие между святым откровением и истинной нравственностью и догмой, и церковной властью. Его отлучили за это от церкви и вскоре после этого он появился на бельгийских выставках, как автор странных мистических картин, которые вызвали много толков. Последние годы он проводил исключительно в разъездах, без постоянного дохода, без определенного места жительства, всецело преданный своей миссии. Свободно и непринужденно держал он себя в домах богатых людей, одетый всегда в один и тот же простой костюм из грубого сукна, который носил и в своих пеших скитаниях и разъездах. С тех пор, как Бертольд узнал этого замечательного и сильного человека и бывал в его обществе, отношение его к Агнессе Вейнланд становилось все более шатким и непрочным. Пророк, про которого говорили, что он никогда в своей жизни не знал женщины, не быль знатоком в вопросах любви. Каждый разумный врач или духовник первым делом спросил бы молодого, недовольного собой человека, не влюблен ли он, не любить ли он, Эдуард Ван-Флиссен об этом и не подумал. Он видел в Рейхардте симпатичного, даровитого, молодого человека, не сумевшего найти надлежащего места в мирском круговороте, и вовсе и не старался ни успокаивать, ни щадить его, так как ему нужны были такие неудовлетворенные люди, в томлении и мятежной тревоге которых он видел залог лучшего будущего. В то время, как иные мироустройцы-любители терзаются всегда собственными невзгодами и не могут справиться с ними, этот голландский пророк был почти безразличен к собственному комфорту или страданию и все силы своих желаний и мысли направил на то зло, которое считал главным врагом и разрушителем человеческого мира. Он ненавидел войну и политику держав, ненавидел деньги и роскошь и видел свою миссию в том, чтобы широко распространить эту ненависть, и раздуть из ее искры большое пламя, для того, чтобы она уничтожила, в конце концов, зло. Он знал, в действительности, сотни, тысячи таких, томящихся, ищущих душ и поддерживать связи с ними, начиная от русской помещичьей усадьбы графа Толстого и до колоний друзей мира и вегетарианцев на южно-французском побережье острова Мадейра. Бертольд совершенно попал под очарование этого человека. Ван-Флиссен прожил в Мюнхене всего три недели, жил у шведского художника, спал в его мастерской на подвесной койке и делил с ним его скромный завтрак, хотя у него было достаточно богатых друзей, осаждавших его приглашениями. Публичных лекций он не читал, но с утра до ночи и даже на улице окружен был толпой единомышленников и чающих совета и разговаривал без устали, то с одним то с другим, а то и с целыми группами. Простым народным языком умел он изображать всех пророков и мудрецов, как своих союзников, и приводить их изречения в подтверждение своего учения, цитировать не только святого Франциска, но и Иисуса, Сократа, Будду, Конфуция. Если бы Бертольд прочитал где-нибудь в журнале его речи, они, быть может, произвели бы на него некоторое впечатление, но он тот час понял бы их односторонность, столь же красивую, сколь и опасную. Но благодаря личному общению он добровольно подчинялся влиянию этой сильной и неотразимо-привлекательной личности. С ним было то же, что с сотнями других, очутившихся в непосредственной близости от Ван-Флиссена. За это время он навестил Агнессу Вейнланд и ее мать один только раз. Обе женщины тотчас заметили произошедшую в нем перемену. На обеих произвела неблагоприятное впечатление его почти мальчишеская восторженность, не допускавшая ни малейшего возражения, и фанатично – восторженный тон его речи. В блаженном своем рвении, он пылкими речами все больше и больше отдалялся от Агнессы, злой же дух позаботился о том, чтобы в этот именно день его занимала злополучнейшая тема. Это была реформа женской одежды, о которой много говорилось в то время. Реформа эта страстно проповедовалась людьми различных направлений, художниками из эстетических, гигиенистами из гигиенических и моралистами из этических соображений. В то время, как молодежь, поддерживаемая несколькими серьезными мужчинами и женщинами, восстала против прежней женской одежды и стала оспаривать права моды, красивые, элегантные жены известных художников, врачей и других, по-прежнему, конечно, украшали себя нарядными платьями преследуемой моды. И была ли то лишь привычка, или причина крылась в чем-то другом, но эти изящные женщины, и себе самим, и другим нравились несравненно больше, чем первые жертвы реформы, храбро выступавшие в своих необычных, прямых гладких платьях.