Несмотря на явную поверхностность, Бертольду нравилась эта идиллическая, безобидная философия, которую он слышал и от других проповедников слова Божия хотя и в несколько иных вариантах. Мир, каким он теперь представлял себе его, и иначе представлять себе не мог, состоял из небольшого круга работ, которые он исполнял, и вне этого существовала, с одной стороны, подточенная, гнилая и оттого оставленная им культура, с другой рассеянная по миру небольшая община людей будущего, к каковой он причислял и себя и всех своих гостей. Многие из них оставались у него на несколько дней, и он скоро перестал замечать их забавный внешний вид, тогда как верования их и надежды и идеи были воздухом, которым питалась его душа. Он понял теперь так же странную черту религиозной восторженности, которой отличались все эти его гости и братья. Аскетизм и монашество не были явлениями определенных эпох и религий, но существовали всегда и везде в тысячах различных проявлений, и все эти странники, проповедники, аскеты и чудаки принадлежали именно к этой группе людей. Они были солью земли, преобразователями и предтечами будущего, и все тайные духовные силы были в союзе с ними, начиная от постничества и мистерий египтян и индусов, и до фантазий длинноволосых вегетарианцев и чудесных исцелений магов и хиромантов. Тому, чтобы из этих наблюдений вскоре сложилась система, способствовала не только личная духовная потребность доктора, но и книги, подаренные ему его гостями, или же настоятельно рекомендованные к прочтению. Причудливая библиотека скопилась в маленьком домике – начиная от вегетарианских поваренных книг и заканчивая безумнейшими мистическими трактатами о христианстве, платонизме, гностицизме, спиритизме и теософии, и обо всех сторонах духовной жизни с оттенком присущей всем этим авторам склонности к оккультическому краснобайству. Один автор доказывал тождественность пифагорейского учения со спиритизмом, другой видел в Христе провозвестника вегетарианства, третий объяснял потребность любви, как переходную ступень природы, которая временно лишь пользуется законом размножения, конечная же цель которой в постоянном физическом бессмертии индивидов.

В этих многочисленных знакомствах и чтении книг лето пролетело незаметно. Дни стали заметно укорачиваться, и Бертольд очутился наконец на пороге своей второй тирольской зимы. С наступлением холодных дней и осенним изменением в расписании поездов, визиты гостей внезапно прекратились. Апостолы и братья спокойно сидели теперь в собственных зимних гнездах, бездомные же, жившие странствованием и подаянием, направились в другие места, к городским единомышленникам.

В эти дни Рейхардт прочитал в единственной газете, которую получал, известие о смерти Эдуарда Ван-Флиссена. В одной деревне, на русской границе, где его держали на карантине по случаю холеры и предоставляли ему в то же время полную свободу, он стал говорить в кабаке о вреде водки, и взбунтовавшиеся крестьяне убили его.

Одиноко встречал Бертольд зиму в своей долине. Целый год уже не покидал он своего клочка земли и дал себе клятву и впредь держаться вдали от мира. Но в сердце его не было больше чувства удовлетворения и детской радости новизны; он совершал долгие утомительные прогулки, утопая по колено в снегу, оттого что зима была гораздо суровее предыдущей, и все чаще предоставлял домашние работы Ксаверию, который давно уже осознавал себя необходимой частью маленького хозяйства своего хозяина.

Но сколько бы Рейхардт ни бродил на воздухе, бесконечно-длинными, безмолвными, мертвыми вечерами ему приходилось сидеть в хижине одному, а напротив него сидело одиночество со страшными большими глазами, словно волк, которого он укрощал, лишь беспрерывно, пристально глядя в его пустые глаза. И едва лишь он отводил взгляд, волк набрасывался на него сзади. Одиночество сидело ночью на его кровати, и когда физическая усталость брала верх и он засыпал, оно отравляло ему сон и грезы. По вечерам, когда Ксаверий спокойным шагом уходил вниз в деревню, хозяин его нередко с откровенной завистью глядел ему вслед. Для людей, неокрепших духом, нет ничего опаснее, ничего убийственнее, чем постоянное размышление над своей судьбой, своей жизнью, своей одинокой неудовлетворенностью и слабостью.

Так провел он долгие безрадостные зимние месяцы. Он плохо выглядел и прежние друзья не узнали бы его. Загоревшее, похудевшее лицо обросло длинной бородой и волосами, и над впалыми щеками напряженно горели грустные глаза, словно они никогда и не смеялись и не радовались прежде пестроте жизни. Однажды, в тяжкий час, когда одиночество стало нестерпимым, он отправился в деревенский трактир. Вошел, опрятно одетый и причесанный, сел за стол, заказал вина и отлил несколько капель в стакан воды. При появлении его воцарилась тишина, с ним здоровались односложными приветствиями, затем люди за соседним столом стали отодвигаться, раздались сдержанные смешки. И он тот час оробел, и пожалел том, что пришел сюда. Да, он не был мессией, как Ван-Флиссен, который среди любых людей сохранял свое превосходство! И он вскоре ушел угнетенный и чуть ли не плача от разочарования и сознания своей слабости.

Уже дул первый осенний ветер, когда в одно утро Ксаверий вместе с газетой принес ему и небольшое письмо, печатное приглашение на съезд всех тех, которые словом и делом радели о преобразовании жизни человечества. Съезд, для созыва которого соединились теософские, вегетарианские и другие сообщества, должен был состояться в конце февраля, в Мюнхене. В течение нескольких дней Рейхардт терялся в догадках – избавление ли или искушение для него это приглашение, и, наконец, решился и написал в Мюнхен, что придет. В течение трех недель он ни о чем ином не думал, как об этом съезде. Уже одна поездка, как она ни была проста, навеяла ему, больше года безвылазно прожившему на одном месте, заботы и думы. Он выписал путеводитель и внимательно перечитывал названия остановок и пересадочных станций, которые знал еще по многим беззаботным поездкам прежних лет. Он охотно послал бы за цирюльником и отрезал бы себе бороду и волосы, но отказался от этого намерения, так как это казалось ему трусливой уступкой светским обычаям, и потом он знал, что некоторые его друзья-сектанты, ничего не чтут так высоко, как благоговейно-поддерживаемую неприкосновенность растительности на лице. Но зато он заказал себе новый костюм в деревне, такого же рода и покроя, как вретище Ван-Флиссена, но из хорошей материи, и длинную пелерину из грубого сукна, какие носят деревенские жители.

В назначенный день, ранним холодным утром оставил он свой домик, ключ отдал в деревне Ксаверию и пошел тихой в утренних сумерках долиной к ближайшей станции; под любопытными взглядами рыночных торговок и деревенских парней, сел он в зале третьего класса и с аппетитом съел принесенный с собой завтрак. Он охотно поехал бы вторым или первым классом, не столько в силу прежней привычки, сколько для того, чтобы побыть в обществе более деликатных людей. Но позор этого возвращения к роскоши и светским условностям был бы невыносимым для него, и он отказался и от этого намерения. С помощью двух яблок, оставшихся от его трапезы, он подружился с детьми одной крестьянки и ему удалось даже завязать со своими спутниками разговор, который несколько утешил и приободрил его. Он сел с ними в один вагон и на пересадочной станции дружески распростился с ними. И вот, наконец, он сидел в углу вагона мюнхенского поезда, и с давно уже неиспытанным трепетным ощущением путешественника внимательно вглядывался в живописную местность, бесконечно радуясь тому, что на некоторое время отделался от своего нестерпимого тоскливого душевного состояния. Начиная от Куфштейна, возбуждение его стало расти. Было так странно, что Куфштейн и Розенгейм и Мюнхен, и весь прежний мир неизменно и бесстрастно стояли на прежнем месте, и все то, что он вырвал из сердца и потопил в высших истинах, сохранилось еще и жило!

Это был день открытия съезда, и первые его приметы он увидел сразу же по прибытии на вокзал. Из поезда, прибывшего одновременно с его поездом, выгрузилось целое сообщество почитателей природы в живописных экзотических костюмах, в сандалиях, их встречали несколько точно таких же человек, пришедших из города и, наконец, вся торжественная процессия тронулась в путь. Рейхардта встретил один, тоже приехавший в этот день буддист, один из тех, кто гостил у него летом. Свое возвращение в Мюнхен Рейхардт совершил, участвуя в процессии, которая поразила его своей несуразностью. Странная толпа, сопровождаемая следовавшей за ней ватагой мальчишек и под удивленными взглядами прохожих направилась в город, где их уже ждали другие участники съезда. Рейхардт, улучив возможность, осведомился про арендованную для него комнату и ему сунули в руку записку с адресом. Он ушел, на ближайшем углу улицы взял экипаж, и усталый, растерянный поехал на незнакомую ему улицу. Кругом него кипела жизнь хорошо-знакомого ему города, которая не могла больше его интересовать, мелькнули выставочные здания, где он когда-то занимался художественной критикой вместе с художником Конегеном, прежняя его квартира с освещенными окнами, а там наверху жил когда-то юстиции советник Вейнланд. Но он был теперь одинок здесь, безо всяких связей, и ничего общего не имел больше со всем этим миром, и все же каждое из вновь пробужденных воспоминаний причиняло ему тихую, сладостную боль. По улицам по-прежнему спешили и ездили люди, словно ничего ужасного не было и никакой беды, ни опасности не было в мире, щегольские экипажи катились на беззвучных колесах к театрам, и солдаты шли со своими красотками под-руку. Все это волновало его, и трепетный красный огонек, весело и легкомысленно игравший на влажной мостовой, и шум экипажей и шагов, и все это стройное, естественное движение. Здесь были порок и нужда, роскошь и себялюбие, но были и радость и блеск, страсть и любовь, и прежде всего невозмутимая жизнерадостность мира, который просто отстранил его, не почувствовав даже его утраты, тогда как его маленькое счастье разбилось из-за этого вдребезги. И все это говорило в его душе, тонкими нитями дергало его чувства и навевало на него печаль.