Для юных герберсауэцев, посвящавших себя коммерческой деятельности, не могло быть более блестящего, более многообещающего начала этой карьеры, как ученичество у братьев Дрейс. Банк их и торговля пользовались хорошей, старинной репутацией, и директора ежегодно делали выбор между лучшими учениками высших классов, из которых одного или двух брали в свое дело мальчиками. Так как время учебы длилось три года, то у них всегда было в учении и на содержании от четырех до шести юношей, которые со второго года, кроме стола, однако никакого вознаграждения за свою работу не получали. Но зато аттестат почтенной фирмы можно было предъявлять во всей стране, как похвальную рекомендацию.
В этом году Эмиль Кольб был единственным вновь поступившим учеником и ему завидовали многие, уповавшие на эту почетную должность. Сам он, однако, находил эту честь невеликой, – он платил за нее слишком дорогой ценой: как самым младшим из служащих, им помыкали все старшие, даже те, которые поступили лишь в предыдущем году. Когда надо было сделать то, чего другие не желали делать или считали ниже своего достоинства, то звали для этого Эмиля. Имя его всегда звучало в конторе, как звонок для прислуги. И юноша изредка лишь улучал минуту, чтобы помечтать немного о блеске будущего где-нибудь в погребе за масляными бочками или на чердаке, среди пустых ящиков. В эти суровые дни его утешала лишь уверенная надежда на блеск грядущего, да еще хороший обильный стол, который давали хозяева фирмы. Братья Дрейс, для которых даровые услуги этих мальчиков были делом весьма выгодным, да кроме того имевшие еще хорошо платившего «благотворителя», экономили на всем, кроме стола для своих служащих. И юный Кольб мог ежедневно три раза наедаться досыта, что он и делал с величайшим усердием. И если он вскоре стал ворчать и на жалкое продовольствие, то лишь в силу заведенного между мальчиками обычая, которому отдавал такую же верную дань, как обыкновению чистить сапоги утром и курить краденые папиросы вечером.
При вступлении в преддверие ада своего призвания ему пришлось расстаться со своим приятелем, что было для него большим огорчением. Отец Франца Ремписа пристроил сына на обучение в другой город, и Франц пришел в один прекрасный день проститься с Эмилем и показать ему свой новый темно-красный чемодан, на жестяных углах которого выведено было его имя. Утешение Франца, что они будут часто писать друг другу, не согрело сердца Эмиля. Он не знал, откуда добудет денег на почтовые марки. И, действительно, вскоре пришло из Лахштеттена письмо, в котором Ремпис извещал о своем прибытии. Письмо это, усердно и рачительно составленное из многих изысканных фраз и коммерческих выражений, вызвало Эмиля на длинный, обстоятельный ответ. Над составлением его он провел несколько вечеров, но отослать его на первых порах оказалось невозможным. В конце концов, это ему все-таки удалось и он сам видел для себя извинение и оправдание в том, что первый его проступок вызван был благородным чувством дружбы. Ему поручили отнести несколько писем на почту и так как это было к спеху, то старший конторщик дал ему на руки марки, которые он должен был наклеить по дороге. Этим случаем Эмиль и воспользовался. Он наклеил на письмо к Францу, лежавшем в его боковом кармане, одну из красивых свежих марок, а одно из деловых писем опустил в почтовый ящик без марки. Вследствие этого поступка, юноша очутился у границы, представлявшей для него особую опасность и соблазн. Он уже и раньше, правда, таскал порой, подобно другим ученикам, кой-какие мелочи, принадлежавшие хозяевам, как, например, горсть сушеных слив, сигару. Но этими лакомствами все пользовались и с совершенно чистой совестью. В этом была даже отвага и удаль, которой виновник гордился и потом это утверждало его принадлежность к дому и припасам. Тогда как кража почтовой марки была чем-то совсем иным, чем-то уже значительным, тайным похищением денежной ценности, которое не могли оправдать ни обычай, ни пример. И сердце юного преступника тревожно билось и в течение нескольких дней он ждал каждый час, что преступление его обнаружится и его привлекут к ответу. Даже для людей легкомысленных и для таких, которые уже в родительском доме по части лакомств бывали нечисты на руку, первое настоящее воровство все же вещь весьма неприятная, и иные больше тяготятся первым незначительным проступком, чем позднее более серьезными согрешениями. Опыт, по крайней мере, показывает, что молодые, случайные воришки не справились с первым своим преступлением и безо всякого внешнего принуждения облегчали свои души признанием. Но этого Эмиль Кольб не сделал. Он побаивался раскрытия его проступка и мало-чуткая совесть мучила его немного, но когда прошло несколько дней и солнце продолжало сиять и дела шли обычным ходом, словно ничего не случилось, и ему не за что было отвечать, эта возможность тихонько и безнаказанно извлекать выгоду из чужого кармана представилась ему выходом из сотен затруднений, быть может, даже предопределенной ему дорогой к счастью.
Так как работа и дела казались ему лишь тягостным окольным путем к наживе и удовольствию, так как, подобно всем глупцам, он думал лишь о цели, а не о пути к ней, то полученный им опыт, что при известных обстоятельствах можно безнаказанно извлекать всякого рода выгоды, – явился для него могучим соблазном. И он не устоял пред этим соблазном. Для юноши его возраста есть сотни маленьких вещей, обходиться без которых очень трудно, вещи, мелькающие перед взором, подобно желанным райским плодам и представляющие для детей бедных родителей двойную ценность. Как только Эмиль Кольб стал мечтать о дальнейших нечистых доходах, как только обладание никелевой и даже серебряной монетой перестало казаться невозможным, а, наоборот, рисовалось доступными во всякую минуту, вожделения его похотливо потянулись к разным мелочам, о которых он раньше и не думал.
Товарищ его Фербер, например, обладал карманным ножом с пилочкой и стальным колесиком для разрезания стекла, и хотя ни пиление, ни разрезание стекла нисколько не прельщали его, обладание таким чудесным ножом казалось ему, однако, в высшей степени желательным. Не дурно также было бы иметь для праздничных дней синий или коричневый галстук, какие носили теперь другие конторщики, пощеголеватее. Досадно было также видеть, как четырнадцатилетние фабричные парни ходили уже в пивную после работы, тогда как он и старше годом и выше по положению, до сих пор еще ни разу не заглянул в какой-нибудь трактир. Так же обстояло и с девушками. Иные подростки-фабричные, ткачи или вязальщики по воскресеньям разгуливали и даже рука об руку с подругами, тогда как молодому коммерсанту предстояло еще протомиться в учении три-четыре года, пока добьется, наконец, возможности предложить хорошенькой девушке прокатиться на карусели или угостить ее кренделем.
Юный Кольб решил положить конец этим несообразностям. Ни глотка его не созрела еще для терпкого вкуса пива, ни сердце и глаз не созрели для девичьих прелестей, но он и в удовольствии тянулся к чужим целям и хотел лишь одного-быть таким и жить так, как его уважаемые, разгульные товарищи.
Но при всем своем безрассудстве, Эмиль вовсе не был глуп. Он взвешивал свою воровскую карьеру также тщательно, как перед тем выбор призвания, и для него не было тайной, что и самого ловкого вора всегда подстерегает враг на его пути. Он ни в коем случае не должен был быть пойманным, и оттого предпочитал приложить некоторое усилие и как следует подготовить дело, чем рискнуть головой из-за сиюминутного наслаждения. Он обдумывал и высматривал все открытые перед ним пути к деньгам и пришел, наконец, к заключению, что надо вооружиться терпением до следующего года. Он знал, что если безупречно отслужить первый свой год, то хозяева передадут ему так называемую разменную кассу, которой, по заведенному обыкновению, ведали ученики второго года службы. И для того, чтобы в будущем ему легче было обкрадывать своих хозяев, он служил им пока с величайшим рвением. Он чуть было даже не изменил своему решению, и опять стал порядочным юношей.
