Он прочел строки, остался доволен ими и стал обдумывать дальнейшие. Ему пришли в голову много красивых фраз, которыми он мог бы изобразить свое угнетенное состояние. А дальше? Для него ясно было, что все это имеет значение и смысл лишь постольку, поскольку это является предисловием к объяснению и предложению. Но мог ли он отважиться на подобный шаг? И чем дольше он думал, тем яснее становилось для него, что письмо это ни к чему. Что бы он ни придумал, ничто не могло иметь значения, пока он не сдаст экзамена и не обретет права на сватовство. Теперь он охотно согласился бы не касаться этого вопроса, и на-время, отделявшее его от желанного часа, смотреть, как на короткую отсрочку. Но он один знал, как обстоит дело с его экзаменами, и не мог обманывать на этот счет ни себя, ни любимую девушку. И опять овладела им нерешимость и тоска, и опять все знаки расположения, которые выказывала ему Марта и которые он мог толковать в самом приятном для себя смысле, представлялись ему сомнительными и незначительными. Прошел час, и он ни слова больше не добавил к написанному. В доме стояла глубокая тишина, все обитатели его были на празднике, и под крышами плыли отзвуки далекой музыки и звон колоколов.
Ладидель предавался своей печали и думал о том, как много радости и удовольствия он лишился сегодня, и едва ли скоро, быть может, никогда даже не представится ему больше случай увидать такой блестящий праздник. Он почувствовал жалость к самому себе и неодолимую потребность утешения, которой не могла удовлетворить его гитара. И оттого, около полудня он сделал то, чего вовсе делать не хотел. Он надел сапоги и вышел из дому. Он полагал, что побродит немного, вернется домой и опять станет обдумывать свое письмо и несчастное свое положение. Но, музыка, шум, праздничные чары влекли его от одной улицы к другой, подобно тому, как магнитная гора влечет к себе судно, и незаметно для самого себя он пришел к стрельбищу. Тут он опомнился, устыдился своей слабости, подумал, что изменил своей печали, но мысль эта лишь мелькнула на миг, толпа стремилась, гудела, увлекала вперед, а Ладидель не был человеком, у которого хватило бы силы устоять против соблазна и уйти. Обстановка, звуки, воздух, действовали на него, как на ребенка и на простых людей, рассеивающим, возбуждающим образом. Всеобщее опьянение увлекло, подхватило его, как волна, и унесло от смутной действительности, в волшебное царство праздничной, безотчетной радости.
Ладидель шатался без цели и без желаний, и видел, слышал, обонял, вдыхал так много нового, возбуждающего, что у него сладким хмелем пошла голова. Не спрашивая, он узнал все, что казалось важным и интересным: узнал, что стрельба начнется лишь днем, а праздничный обед начнется тотчас, что после обеда король приедет, быть может, взглянуть на праздник, узнал, сколько призов и какие, и кем назначены, и что стоит вход в павильон и запись на обед. Здесь и там гремели трубы, рога, веселая музыка, а когда замолкала, издали, где уже начался обед, ласково плыли в душу нежные звуки скрипок и флейт.
В огромной толпе происходили на каждом шагу странные, забавные и ужасные вещи: лошади полошились, дети падали и кричали, преждевременно напившийся человек беспечно горланил песню, словно был один и, видимо, чрезвычайно доволен и рад был своему опьянению и независимости. Толкались и кричали разносчики с апельсинами, конфетами, с воздушными шарами для детей, и пирожными, с искусственными букетиками для шляп молодых людей. В стороне, под неистовую музыку шарманки, вертелась карусель. Разносчик один громко спорил с покупателем, который не хотел платить, дальше полицейский вел за руку заблудившегося мальчика. Оглушенный Ладидель упивался всей этой кипучею жизнью и счастлив был тем, что принимал участие во всем этом и видел вещи, о которых долго еще будут говорить по всей стране. Ему очень хотелось знать, в котором часу ждут короля и, когда ему удалось пробраться к почтенному павильону, где на убранном флагами возвышении накрыт был стол, он с восторгом и благоговением увидел бургомистра, представителей города, городского голову и других сановных лиц, в орденах и знаках отличия, сидевших за столом, евших и пивших белое вино из граненых бокалов. Называли шёпотом их имена, и кто знал кое-что о том или ином, или встречался по делу с тем или другим, находил благодарных слушателей. Узнали известного фабриканта и миллионера, и говорили о нем. Узнали затем сына министра, и одного молодого человека, сидевшего во главе стола, приняли, наконец, за какого-то принца. Созерцание такого блеска и великолепия хоть кого могло осчастливить. И скромный Ладидель изумлялся, восхищался и уже в одной роли зрителя, вырастал в собственных глазах. Он предвкушал далекие дни, когда со всеми подробностями опишет это людям, не сподобившимся такого же счастья, и не видевшим всего этого.
Про обед он совершенно забыл, и когда, несколько часов спустя, почувствовал голод, вошел под навес кондитера и сел пару пирожных. И, боясь упустить что-либо, опять поспешил в толпу, и бесконечно счастлив был тем, что ему удалось видеть короля, хотя бы только и спину его. Затем купил билет в тир. В искусстве этом он ничего не понимал, однако, с удовольствием и волнением разглядывал стрелков, узнал имена некоторых героев, и с благоговением наблюдал мимику и игру глаз стрелявших. Потом пошел к карусели, поглядел немного, побродил под деревьями, среди оживленной толпы, купил открытку с портретом короля и государственным гербом, долго вслушивался в усердные выкрикивания разносчика, бойко сыпавшего остротами, и любовался расфранченными толпами народа. Когда он очутился подле киоска фотографа, жена последнего пригласила его войти, а окружающие смеялись, и назвали его очаровательным молодым Дон-Жуаном. Он вспыхнул и быстро отошел. И опять, и опять останавливался, слушая музыку, подтягивая знакомым мелодиям и помахивая в такт своей тросточкой. Меж тем вечер надвинулся. Стрельба закончилась, и здесь и там, в павильонах и под деревьями началось бражничанье. Еще небо теплилось тихим светом, и башни, и далекие горы четко рисовались в осенней, светлой мгле, а уже здесь и там вспыхивали огни и фонари. Ладидель бродил как в хмелю, и жаль ему было угасшего дня. Солидные обыватели спешили домой к ужину, уставшие дети нетвердо сидели на плечах отцов. Исчезли нарядные экипажи. Но теперь только оживилась и разошлась молодежь, радовавшаяся предстоящим танцам и попойке. На улицах и на площади стало мало люднее, и здесь, и там, на каждом углу, то несмело, то вызывающе выныривала любовная парочка, рука об руку, еще по-праздничному чинно, но уже исполненная нетерпения и предвкушения ночных утех. В этот час веселость и упоение Ладиделя стали таять, как дневной свет. Воскресало постепенно воспоминание о печали и обиде, смешанное с неутоленной жаждой радости и жизни.
Стояла теплая ночь. Он одиноко бродил, взволнованный и грустный. Мимо него, тихо смеясь, прошла влюбленная парочка. Он не обернулся ей вслед. И когда, в одном саду, под высокими, черными каштанами, сказочно вспыхнули ряды красных, бумажных фонарей, и из этого же сада поплыла тихая, печальная музыка, он послушался страстного шёпота скрипок, и вошел в сад. За длинными столами ели и пили много молодых людей, в глубине видна была полуосвещенная площадка для танцев. Ладидель занял место за пустым концом одного стола и, когда кельнер подошел к нему, спросил ужин и вина. Он с наслаждением вдыхал чистый воздух сада, слушал музыку, поел немного, и медленными, маленькими глотками пил непривычное вино. Чем дальше он смотрел на красные лампы, слушал игру скрипок и вдыхал аромат праздничной ночи, тем глубже чувствовал он свое горе и одиночество, и сад этот мнился ему местом блаженной радости, к которой он один приобщиться не мог. В какую сторону он ни глядел, он встречал жадно-сверкавшие глаза, пылающие щеки, видел молодых людей в праздничных костюмах, со смелыми, властными взглядами, разряженных девушек, с алчущими глазами, и с беспокойными, ритмично вздрагивавшими ногами. Он все еще ужинал, когда опять сладостно зазвучала музыка, танцевальная площадка вспыхнула сотнями огней, и, жадно спеша, устремились туда пара за парой.
