Чтобы не прийти с пустыми руками, будто за подаянием, он выработал превосходный план. В конце сентября должно было состояться состязание стрелков на призы и весь город усердно готовился к этому празднеству. Альфред, бывший и сам любителем таких развлечений, задумал пригласить на праздник девиц Вебер. Приглашение казалось ему удобным предлогом для визита и он надеялся также, что этим вновь вернет к себе расположение Марты. Дружеский или даже только обходительный прием утешил бы влюбленного, истомившегося в своем одиночестве и сделал бы его верным рабом. Но Марта, обиженная его долгим отсутствием, которое считала упорством, напустила на себя сухость, строгость, едва ответила на его поклон, предоставила сестре принимать и занимать его, и ходила взад и вперед по комнате, убирая и смахивая пыль, словно была одна. Ладидель оробел, сидел с огорченным, обиженным лицом и лишь немного погодя, когда тема его разговора с Метой иссякла, отважился обратиться к Марте и изложить свое приглашение, от которого ждал перемены тона и примирения. Но она оставалась непреклонной. Смущение Альфреда и покорная его преданность только укрепили ее в решении проучить его на этот раз и показать ему свои коготки. Она холодно выслушала, коротко и вежливо поблагодарила, приглашение отклонила, так как ей негоже, мол, ходить по увеселительным местам с молодым человеком, а что ее сестры касается, то она помолвлена и это дело ее жениха приглашать и водить ее, куда ему хочется. Все это сказано было таким ледяным тоном и так мало, видимо, оценила она доброе желание Альфреда, что он, уже не на шутку обиженный, изумленно обратился к Мете и спросил, разделяет ли она это мнение. И когда Мета, хотя и вежливее, но поддержала сестру, Ладидель схватил шляпу, сухо поклонился и ушел с видом человека, который ошибся дверьми и второй раз стучаться не намерен. Вдовы Вебер при этом не было. Мета попыталась было вернуть, успокоить его, но Марта ответила на его поклон равнодушным кивком и у Альфреда было такое чувство, будто она навсегда отдалила его от себя.
Он вышел, сбежал с лестницы, и чем быстрее и дальше он уходил, тем скорее его смущение и разочарование претворялись в чувство обиды и злобы. Такого отношения к своему чистосердечному предложению он никак не предполагал. Некоторым утешением было для него сознание, что он держал себя в этой истории, как мужчина, с достоинством. Но гнев и печаль взяли верх, и когда Фриц Клейбер постучался к нему вечером, он не ответил и не открыл двери. Книги наставительно смотрели на него, гитара висела на стене, но он не коснулся ни книг, ни гитары, вышел из дому, и весь вечер шатался по улицам, пока не устал. Он вспоминал все, что слышал о криводушии и изменчивости женщин и что казалось ему раньше пустой и завистливой болтовней. Теперь он все понимал, находил самые горькие, подходящие к случаю, беспощадные слова, и, вероятно, сложил бы даже стихотворение из сильных выражений, если бы ему не было так тяжко на душе.
Прошло несколько дней. Альфред невольно, при всей своей гордости, все еще на что-то надеялся: придет письмо, или Фриц принесет какое-либо известие. Когда первый гнев остыл в нем, примирение не казалось ему больше невозможным и, несмотря на все доводы рассудка, он опять и опять возвращался сердцем к жестокой девушке. Но ничего не случилось, никто не пришел. А праздник стрелков приближался, и угнетенный Ладидель волей-неволей видел и слышал, как все готовились отпраздновать эти славные дни. Сажали деревья, плели венки, украшали стены домов еловыми ветками и арки ворот разными надписями; на большом, сооруженном для праздника павильоне уже развевались флаги. Стояли прелестные осенние дни и солнце все ярче и праздничнее вставало каждый день из утренних туманов.
Ладидель долгие недели предвкушал это торжество, ему и товарищам предстоял один или даже целых два свободных дня, но он насильно замкнул свое сердце для радости и твердо решил и глазом не глянуть на празднества, и в дни всеобщего веселья на зло всем и всему остаться один на один со своей скорбью.
Он с горечью смотрел на флаги и зеленые гирлянды, слышал на улицах здесь и там из открытых окон оркестровые репетиции и певших за работой девушек, и чем ярче звучал город радостным предвкушением торжества, тем враждебнее шел он, в общей сутолоке, своим печальным путем, с сердцем, исполненным горечи и сурового отреченья. В конторе только и разговору было, что о празднике, и товарищи строили планы, как использовать этот чудесный случай и повеселиться на славу. Порою, Ладиделю удавалось притвориться совершенно спокойным, и он делал вид, что и он радуется, и у него свои намерения и планы. Но большей частью, он молча сидел за своим пультом и проявлял неистовое усердие к работе. Его мучила не только размолвка с Мартой, но еще более мысль, что он не вкусит от этого праздника, которого так долго и радостно ждал.
Последняя его надежда рухнула, когда, за несколько дней до начала празднеств, пришел к нему Фриц Клейбер. С огорченным лицом, начал он с того, что не понимает, что они вбили себе в голову, обе девушки. Они отклонили и его приглашение пойти на торжество и заявили, что в их положении не могут позволить себе развлечений. Он предложил Альфреду повеселиться вдвоем, хотя бы и очень скромно. Он вовсе не намерен отказывать себе во всем, но в качестве жениха сознает свои обязанности. И поделом сестрам-недотрогам, если он без них истратить грош-другой. Однако, Ладидель устоял и против этого искушения. Он сердечно поблагодарил и ответил, что чувствует себя не совсем здоровым, и кроме того желает воспользоваться свободными днями, чтобы подналечь на работу. Он так много говорил раньше своему другу о своих занятиях, приводил так много технических выражений и иностранных слов, что проникнутый глубоким почтением Фриц ничего возразить не мог, и, приуныв, пошел своей дорогой. Но после его ухода, Альфред снял со стены гитару, настроил ее, провел пальцем по струнам, откашлялся и тоскливо запел: «Трепещут на стеблях цветы!» И когда вторично дошел до припева: «Не уходи, не покидай, душа моя-твой родимый край» – голос его осекся, он поник головой-над гитарой и слезы его побежали по струнам. Лишь часом поздней, когда он уже лежал в кровати, он подумал, что инструмент может испортиться и встал, чтобы вытереть его, но капли растеклись уже по сухому дереву.
Наконец, наступил день состязания стрелков. Это было в воскресенье и празднества должны были длиться целую неделю. По всему городу звучали духовые инструменты, пение, выстрелы из мортир, радостные голоса. На всех улицах выстраивались процессии, из разных городов нахлынули гости, и вокзал кишел толпами людей, приезжавших в скорых поездах. Всюду неслись звуки музыки. И, наконец, потоки людей, хоры певческих обществ сошлись все за городом, у стрельбища, где с утра уже теснились тысячи народа. Широкой темной рекой прошла процессия, тяжело колыхнулись над нею знамена, поднялись вверх, около сотни, и одна группа музыкантов вслед за другою с шумом выплывала на огромную площадь. Почти по-летнему еще гревшее и светившее солнце озаряло великолепное зрелище.
На красных лбах знаменщиков свисали крупные капли пота, распорядители кричали хриплыми голосами и метались, как угорелые, и толпа поддразнивала их и разжигала замечаниями их усердие. Кто стоял впереди и мог проложить себе дорогу уже в этот ранний час позволял себе холодный глоток в обильно-снабженных павильонах. Хозяева кричали во все горло, потчевали и громко распоряжались целой ратью кельнеров, кельнерш, слуг и продавщиц, и ругались, потели и тешились в душе, предвкушая золотой дождь в этот великолепный день.
Во время этой праздничной тревоги Ладидель сидел в своей комнате на кровати и даже не спешил надеть сапог- так мало занимало его всеобщее веселье. После долгих, гнетущих ночных мыслей, он надумал написать Марте письмо. Он хотел спросить у нее причину ее гнева, описать ей свою печаль и растрогать ее сердце, от которого все еще ждал, в тихом предчувствии, дружбы и ласки. Он вынул из ящика стола свои письменные принадлежности, тонкий листок почтовой бумаги со своей монограммой, голубой конверт, вставил в ручку новое перо, лизнул языком, попробовал чернила, и, первым делом, написал своим круглым, красивым, канцелярским почерком адрес: «Фрейлейн Марте Вебер, в собственные руки, Оленья улица». Доносившиеся издалека звуки труб и праздничный шум привели его в элегическое настроение, и он подумал, что хорошо будет начать письмо с описания этого именно настроения. Он тщательно вывел: «Высокоуважаемая Фрейлейн! Позвольте мне обратиться к вам. Завтра воскресенье. Вдали звучит музыка. Праздник начинается. Лишь я один не могу принять в нем участия и сижу дома».
