- Гм, гм… Господин Ванеев… Вы ведь знаете, что в России сейчас идет дискуссия о запрете этого, гм, произведения как содержащего антироссийскую пропаганду? – Подчиненный Шипкина, увидев, чем развлекается на досуге Виктор, моментально помрачнел.
- Теперь знаю. – Новость не показалась такой уж удивительной, с учетом того, что фильм он посмотреть уже успел.
- Американцам в таких вопросах свойственна фантастическая пристрастность, - наставительно провозгласил чиновник, - некоторые вещи они в упор не видят, а другие раздувают до совершенно сумасбродных масштабов. Если уж вам так интересна эта тема – лучше посмотрите «историю Российской Германии».
Заверив мужчину, что он именно так и поступит, Виктор закрыл за ним дверь. Мало удивительного, что консул так отреагировал – американцы в киноленте наступили на одну из самых болезненных для России мозолей. Хорошо так наступили – с размаху и каблуком.
Немного подумав, Виктор удалил злополучный фильм. Эти документалисты вполне друг друга стоят. В России долго и охотно рассказывают о возникших после русско-немецкой войны губерниях, центрами которых стали Мюнхен, Берлин и Кенигсберг. О том, как немцы, которым нацисты успели основательно промыть мозги, наотрез игнорировали любые попытки царского правительства найти общий язык с новыми подданными. И о том, что фрицы, сами, в общем-то, развязавшие войну, называли присоединение к России не иначе как «азиатским игом». А самих русских – дикарями. И ждали освобождения со стороны «цивилизованной Европы». Некоторые даже всерьез рассчитывали, что после такого освобождения Франция позволит Гитлеру вернуться с Корсики, где он содержался не то как пленный, не то как заключенный. Наивно, конечно: при назначении главы Германской Республики – огрызка Третьего Рейха и, по совместительству, французского протектората, персона Гитлера даже не рассматривалась. Западные соседи к немцам относились со смесью презрения и злобы. И ближе к концу русско-немецкой войны охотно в нее включились на стороне победителей, сумев-таки урвать себе немалый куш.
Взошедший на престол Александр IV оказался перед очень невеселой дилеммой. С одной стороны – англичане, вовсю занимающиеся формированием в русской Германии подпольных отрядов. С другой – немцы, порождающие таких радикалов, что на их фоне и Гитлер казался респектабельным консерватором. Ну и война с бывшими западными союзниками по Антанте, в близости которой не сомневался никто. Великобритания и Франция, обнаружив на границе Россию, откусившую столь впечатляющий кусок, даже не слишком-то и скрывали военных приготовлений. Восточный сосед в их глазах стал главной и единственной угрозой. За спинами союзников отчетливо возвышалась тень Штатов.
А вот дальше российские фильмы умолкали. А американские и английские, напротив, заливались, аки соловьи. Было из-за чего. Осатаневший от бесплодных попыток подружиться с новыми подданными, Александр IV одним росчерком пера - вернее авторучки – поставил себя рядом с Иваном Грозным.
«В Сибирь!» - короткая резолюция императора на очередном докладе вызвала в российских верхах жуткий переполох. Одним из первых царя поддержал тогдашний глава охранки, граф Финкельштейн. Этнический, к слову, немец.
За сорок второй год на восток вывезли сорок миллионов человек. И, конечно, российские железные дороги к такой задаче оказались не готовы. Огромные эшелоны, под завязку набитые людьми, еле ползли сквозь сибирские морозы, не хватало теплой одежды, топлива для обогрева, провизии… К сорок третьему, когда война с англичанами и французами все-таки началась, немцев в России осталось чуть больше пятнадцати миллионов. Остальные лежат в безымянных кладбищах, раскиданных вдоль Транссиба. Или – в Сибири и Забайкалье, где переселенцев выбрасывали чуть ли не посреди заснеженной тайги. Мол, кичитесь заложенным в германских генах созидательным началом – вот и валяйте, созидайте. Гитлер, узнав о происходящем, покончил с собой.
Россия получила безопасный тыл на западе, а Охранная Канцелярия – то, что некоторые полагали нешуточным пятном на мундире. Рузвельт объявил Россию империей зла. Черчилль – азиатской ордой, на борьбу с которой должна встать вся европейская цивилизация. Русские исследователи вопроса закономерно указывали, что английского оружия, найденного после депортации, хватило бы на несколько дивизий. Виктору этот аргумент казался слабоватым – особенно если вспомнить, сколько вокруг Транссиба детских могил.
- Ты что, Достоевского перечитал? Откуда такая скорбь на челе? – Кэйко обладала фантастической способностью. Японка умудрялась даже на высоченных каблуках передвигаться столь бесшумно, что без труда дала бы фору любой кошке. Он даже не услышал, что она вернулась
- Привет, - Виктор улыбнулся, - да ничего особенного.
- Нет уж, рассказывай. Если тебя что-то тревожит, я хочу знать, что именно. – Веселье с миловидного лица исчезло, сменившись мрачной озабоченностью. Вот теперь, если не объяснить – причем честно! – что стало причиной плохого настроения, она не отстанет. Вернее, очень сильно обидится.
Виктор, вздохнув, поведал о злополучном фильме. Не то чтобы он его и впрямь «тревожил», но… Ай!
Японка, только что внимательно слушавшая покаянные рассуждения о превратившейся в геноцид депортации, костяшками пальцев взяла Виктора за нос. Миниатюрные пальчики ничуть не уступали стальным тискам.
- Знаешь, в чем ваша проблема? Всех русских. Вы очень добрые, но беда не в этом. Беда в том, что вы пытаетесь натянуть свою доброту на весь белый свет.
- Ммм… - Было чертовски больно, но Кэйко и не подумала разжимать пальцы. А с зажатым носом не сильно-то поспоришь.
- И еще проблема в том, что вы упертые, как паровоз. Ну ничего, перевоспитаем. Впредь, Витя, трать доброту на меня. Еще на свою страну, друзей… И постарайся этой доброты дарить столько, чтобы на врагов ее не оставалось.
[1] Иностранец (яп.)
Глава 3
- Послушайте, Мейер, вы сами-то понимаете, что разыгрывать психа – идиотская затея?
Андреас сжался в углу камеры, обхватив себя руками. От былой хамоватости не осталось и следа. Затравленный взгляд впился в лицо Афонова. Внешне парень был в полном порядке, но что ж с того? Резиновой палкой нетрудно забить человека до смерти так, что он будет выглядеть как огурчик.
Афонов и сам не знал, зачем он добился от Такаги разрешения на визит. Вот хоть ты тресни, не нравилось ему, когда с людьми поступают таким образом. Хотя, из песни слова не выкинешь, в подвалах охранки в Петербурге тоже много чего с людьми делают.
- Понимаю. – Мрачно ответил парень, смерив Александра безнадежным взглядом.
- Так какого черта?.. – Растерялся штабс-капитан. Мейер совсем не походил на психа. Вернее, на сумасшедшего-то он и впрямь смахивал, а вот на прикидывающегося таковым – нет.
- У меня нет ответов, которые бы вас устроили. – Обреченно пробормотал немец.
- Лично меня вполне устроит правда. – Заверил Афонов. Несколько часов назад хамоватый американец вызывал зуд в кулаках. Сейчас же, жалкий и скорчившийся – лишь горькое сочувствие.
- Правда в том, что я потерял самообладание. – Буркнул Мейер, уткнувшись взглядом в пол. - Нужно было наплевать на этих ублюдков и уматывать.
Сомнительный комплимент, видимо, предназначался Ванееву и Накано.
- Да чем они вам так насолили?!
- Я вам уже ответил. Я не соврал, - криво усмехнулся Андреас, поежившись. Лицо парня исказила гримаса. Видимо, движение причинило ему немалую боль. Как бы подчиненные Такаги не перестарались…
- Ну и как прикажете это понимать? – Надо бы поговорить с японцем. Пусть что ли, с арестантом поговорит давешний врач, «экзаменовавший» найденышей. В конце концов, если двое по непонятной причине потеряли память, третий вполне мог поехать крышей.
- Послушайте, как вас там… - В направленном на Афонова сером взгляде неожиданно появилась безумная надежда, - Наверное, у меня есть кое-какие доказательства.