– А вот и ты, Арфир, – поздоровался Мирвин так, будто мы расстались свечу назад. – Пойдем в дом. Я вот грибочков набрал, как раз угощу.

Старик весело помахал перед собой доверху набитым лукошком.

Как повелось с первого посещения, я поприветствовал землянку нечаянным свиданием лба с черенком мирвиновой сохи. Рот непроизвольно извлек бранное слово, и мне пришлось извиниться за него перед Каридом.

– Ну, даже в темноте видеть не научили, – рассмеялся Мирвин, разжигая очаг, – и зачем уезжал, спрашивается?

– Язык ваш по-прежнему не промах, – прокряхтел я в ответ, устраиваясь на привычной лавке. – А я ведь и не надеялся застать Мирвина-садовника.

– Лжешь, юноша! – шутливо вскричал лесник. – Всю дорогу только и уповал на нашу встречу. Читать в родном городе, когда вокруг столько знакомых, которых ты знал полжизни и не знал полжизни, как тут не заявиться к дряхлому садовнику?

– У вас что, личные соглядатаи в городе? – растерялся я.

– Мне, Арфир, глядеть на тебя не обязательно самому или посредством кого-либо, ход твоих мыслей знаком мне, как любой из муравейников в лесу. Я бы даже заметил, что ты, мой мальчик, слишком предсказуем, а это выгодно лишь для твоих здешних врагов.

Мирвин высыпал грибы на стол и начал неспешно перебирать их.

– У меня нет врагов на Утесе, – возразил я неуверенно.

– В первый день ты бы ко мне не пришел. Значит, ты здесь не первый день, значит, есть.

Собравшись с мыслями, я как можно подробнее пересказал отшельнику свои встречи с воренком, харчевником, травником, советником, хозяином Дома игр, его помощником, бывшим кузнецом, деловым знакомым (только ли?) жены брата, братом и о гнетущей беседе с верховным лекарем. Несмотря на столько лет, я снова не чувствовал стеснения. Мирвин был единственным человеком на земле, которому я мог рассказывать без исключения все, не думая, что скрыть, а что выпятить, и за одно это дорожил нашей дружбой. И все же одного умолчания избежать было невозможно: о делах, покрытых печатью тайны чтецов, я, разумеется, не поведал бы даже старому другу.

В продолжение моего повествования лесник закончил с разбором грибов: отмежевал негодные в корзину, годные для засола в кадку, а годные для варки в котелок. Все эти действия он производил с неизменным насвистыванием, и со стороны могло показаться, будто он и вовсе не замечает присутствия гостя. Однако я знал, что столовая работа ни на миг не отвлекает хозяина от моего рассказа, и что он внимает каждой мелочи. Окончание повести о моих первых неделях на Утесе Мирвин дослушал, присев на соседнюю лавку. Едва я закончил, старик высказался живо по обыкновению:

– Ты, конечно, явился из Братства с поручением. Не отвечай, знаю, что так. К тому же ты связан клятвой. Но в чем бы ни заключалась цель, тебе нынче чрезвычайно полезно разузнать побольше о взаимосвязи травника и Брана. Нужно допросить этого воренка Аифа и выяснить, по чьему заказу он украл у Вихана ключ. Естественно, отгадать, что за дверь этот ключик отпирает, также было бы не лишним. Читальню тебе, очевидно, отдали с умыслом – советники хотят использовать нового чтеца в какой-то игре. Раскрыть в какой – задачка для тебя, Арфир, жизненно важная. В домашние дела я влезать не буду, скажу только, за этой Нерис глаз да глаз. Твое пришествие сильно перетряхнуло ее задумки. Но больше всех остальных опасайся Брана. У этого молодца мысли с тройным дном. И если ты даже разглядишь первые два, так третье доконает тебя без жалости. Однако все сказанное ты прекрасно знаешь и без меня. Куда занятнее, понимаешь ли ты до конца, зачем вернулся?

Я недоуменно взглянул на отшельника. Мирвин пододвинулся к моему уху и продолжил полушепотом:

– Да, Арфир, мальчик мой, я беру в толк, что ты не бесчувственное полено и хотел проведать знакомые хари наподобие моей, что весьма лестно, но у тебя ведь было, по крайней мере, еще две причины. Первая – поручение Братства, которое мы не вправе обсуждать. Вторая же должна быть поручением самого Карида, вжившимся в твою волю. Так в чем эта воля? Чего от тебя хочет Вышний?

Мои глаза встретились с глазами отшельника, и я произнес слово за словом:

– Я вернулся за теми, кто пожелает освободиться во имя Карида.

Несколько мгновений Мирвин молчал, будто пережевывая сказанное, прежде чем проглотить.

– Осознаешь ли ты, что, следуя такому поручению Карида, рискуешь быть разорванным в клочки в жутких муках еще вернее, чем следуя поручению Братства, каким бы оно ни было? – спросил садовник.

– Но верный Ему соберет узелок

И тропкой страданий уйдет за порог.

– пропел я в ответ строчки из чтецкой песни.

– Другого я не ждал, – похлопал меня по плечу отшельник, и, привстав с лавки, направился к котелку, насвистывая один из крестьянских напевов так безмятежно, словно мгновениями ранее мы толковали о цветении лилий.

– Грибки, похоже, выйдут на славу! – заговорил он вновь, размешивая варево. – Знаешь, Арфир, когда они еще не оторваны от грибницы, определить червивые и больные на глаз удается отнюдь не всегда, поэтому я проверяю их на месте и затем дома, употребляя годных, а негодных отбрасывая.

– Ясное дело, – кивнул я.

– А теперь, мой мальчик, – продолжил Мирвин, – представь, что очутился в лесу, где грибы может собирать лишь один грибник, не ты. У тебя есть чудесное снадобье, помогающее восстановить грибы, поеденные червями, но спустя некоторое время ты замечаешь, что оно все равно действует лишь на часть грибов, время излечения у, казалось бы, совершенно схожих отличается в разы, и что некоторые восстановившееся вновь поражаются червями. Продолжишь ли ты свое занятие и возьмешься ли до прихода грибника отметить добротных и вредных?

– Я продолжу применять снадобье, пока смогу, раз пришел в лес за этим, но делать отметки значило бы брать на себя работу грибника, выполнить которую я не в силах.

Мирвин вытянул к дверце наружу костлявый палец.

– Там смеси, Арфир, только смеси, запомни. В каждой из них сидит Червь, но он многолик, и далеко не каждый раз ты сможешь обнаружить его сходу. Он будет подстерегать там, где ждешь его меньше всего. Но запомни и то, что в каждой уже спрятано снадобье, тебе лишь нужно помочь ему пробиться сквозь пелену, хотя ты знаешь, как прочно она соткана.

Хозяин опустил длань и обернулся к котелку.

– Ну вот, пожалуй, и готово, – объявил он, – попробуй-ка, что получилось. – И до краев наполнил мою плошку варевом.

***

Вернувшись на поверхность из мирвиновой норы, я подивился тому, как сильно преобразилась погода. Дождь кончился, и на смену ему с небес бросились янтарные стрелы, пытающиеся расщепить полог сырого холода, окутавшего Кимр. Их безумная попытка была обречена на провал, но я хватался за исчезающее тепло их прикосновений, как жаждущий впитывает распухшим от сухости нёбом даже самые ничтожные крупицы влаги. Озаренные лучами спешили похвастать новым убранством деревья. Большая часть окружавших меня листьев успела примерить желтый наряд – сменили свой окрас вытянутые овалы берез, многоугольные покрывала кленов, зубчатые кругляшки осин, наливались красным рябины, крепыши-дубы важно натягивали бронзу, лишь ясени отказывались меняться, по-прежнему сохраняя зелеными свои пышные кроны. Все они вступили на осеннюю тропу утрат, но, если ветви всего лишь готовились ко сну, то их одеяния ждал неотвратимый прыжок вниз.

По дороге назад к реке мне бросился в глаза вечно неожиданный и ладный свод радуги, а затем я увидел ее. Она стояла ко мне вполоборота, но я узнал ее сразу же. Ее взгляд был прикован к небесной подкове. Я мог приблизиться к ней не крадучись, а обычной походкой на расстояние вытянутой руки, но она бы не заметила меня. Как это случалось с ней и раньше, она присутствовала в зримом мире лишь телом, в то время как сознанием окуналась в глубокое озеро воображения. Ее лицо осталось таким же прекрасным, хотя время успело добавить ему серьезности и строгости: все так же длинны были слегка волнистые золотые волосы, все так же задумчивы и печальны широкие голубые глаза, все так же нежна бледная совсем белая кожа, все так же вытянут нос, который лишал ее образ совершенства и вместе с тем делал его по-особенному прелестным. Только это лицо, единственное во всей вселенной могло быть столь милым и трогательным одновременно. Женщина, стоявшая у реки между садом Мирвина и кладбищем, звалась Адерин.