29.5

29.5/9.5

Юрий Громов

Вопреки первоначальным прогнозам, Громов провалялся в лазарете больше двух месяцев, и стал выходить на непродолжительные одинокие прогулки лишь в конце мая. Он чувствовал себя полной развалиной – стариком, передвигающимся с опорой на палку, которую изготовил ему один добросердечный инженер по просьбе доктора.

Элен поначалу насела на него, требуя немедленно вернуться к работе с Зеркалом, но Огюст, ее верный помощник и тренер по системе Черной Бон, не увидел в спешке смысла.

- Мы все испортим, - заявил он Элен д'Орсэ после очередной неудачи, которой закончился сеанс. – Он совершенно не готов.

- Но посмотрите, что творится вокруг! Мир наполнился нелепостями, с которыми надо срочно что-то делать. Мне кажется, оператор смог бы взять их под контроль.

- Или все усугубить. Нет, мадам! - Огюст стоял на своем твердо, хотя бытовые странности лишали хладнокровия и его. – Сначала нам следует привести в порядок самого оператора. Он пока еще далек от нормы.

К счастью, Огюст де Мирабий жеванием мухоморов не увлекался, как и прочими химическими нирванами. Он был фанатом движения, физкультуры и дыхательной гимнастики, что шло на пользу восстановления организма. Юра не возражал против его методов, но дозированные нагрузки помогали недостаточно, он по-прежнему ощущал непреходящую усталость. Именно с ней, проклятой, Элен и связывала мелкие «чудеса», укоренившиеся на архипелаге. Поскольку в них не было ничего опасного – ну, чем может быть опасной сама собой починившаяся аппаратура или сама собой закипающая в чайнике вода? – она вроде как согласилась ждать сколько потребуется, однако терпение ее было на пределе.

На какое-то время Громова, впрочем, оставили в покое, и если не принимать во внимание Огюста, продолжавшего сопровождать его на прогулках, истязать в спортзале и следить за контактами с персоналом станции, он мог наслаждаться одиночеством в компании собственных тревожных мыслей.

Французская станция «Гамма» на острове Свиней, втором по величине в архипелаге Крозе, состояла из нескольких новеньких домиков. Их построили совсем недавно, и в этом году здесь работала первая научная смена. Кроме малочисленной группы д'Орсэ, прибывшей из Антарктиды, «Прозерпина» прислала на Крозе обычных ученых: геофизиков, биологов, физиков и метеорологов. У каждого из них была своя программа исследований, входящая в обширный список интересов транснациональной корпорации, не ограничивающейся спекуляцией с древними артефактами.

Центральный дом под названием «Sejour» (*«жилище», франц) включал в себя столовую, комнату отдыха с экраном для кинопросмотров и бильярдным столом и тренажерный зал. Вопреки прозвищу, он не был жилым, все тридцать пять человек ютились в трех других домиках – сборных, двухэтажных, с простенькими фасадами, выкрашенными в красно-синий цвет. В отдалении от «Sejour» тянулся приземистый ангар в форме буквы Г, где находились кладовые, мастерские и часть лабораторий. Метеостанция и обсерватория располагались поодаль, а электростанция и станция очистки воды были специально вынесены на отшиб, чтобы не раздражать лишний раз постоянным гулом.

Разумеется, Громов воспользовался относительной свободой и искал встречи с Тимуром. Вскоре подобная возможность представилась. Они пересеклись в столовой за поздним завтраком.

- Ты знаешь, что происходит? – спросил он сходу у Борецкого, когда тот аккуратно пристроился за ним у раздаточного окошка.

- Кое-что знаю, - тихо ответил ему Тимур.

- Тогда пообщаемся, пока французов на горизонте нет?

Тим указал ему на столик в глухом углу, самый дальний от раздачи:

- Занимай места, я сейчас к тебе подойду.

Просторный зал столовой считался местом для тусовок, более предпочтительным, чем кинозал или бильярд. Поскольку график работ на «Гамме» был расписан сообразно потребностям каждого, это помещение никогда не пустовало.

Сейчас свободные от дел люди толпились в основном у барной стойки, где на полках были расставлены бутылки с крепкими напитками, а в холодильнике охлаждалось пиво. Никаких барменов, естественно, не наблюдалось – пей, сколько хочешь. Предполагалось, что люди, которым предстоит зимовать на острове, упиваться до положения риз в рабочее время не станут, и свою норму определят самостоятельно. Громову это казалось диким: не в их условиях устраивать анархию, тем более, что, на его взгляд, некоторые с алконормой явно перебарщивали, но со своим уставом он в чужой монастырь никогда не лез и уж тем более не горел желанием воспитывать здешний народ – своих забот хватало.

Дойти от раздаточного окошка к указанному столику было непросто. В одной руке Юра тащил поднос, прижимая его жесткий край к груди, другой – опирался на костыль. Обычно он выбирал место поближе, но тут пришлось ковылять через весь зал. Громов полагал, что Борецкий догонит его на полпути, поскольку тащился он со скоростью улитки, но Тимур закопался. Юра успел разделаться с омлетом и задумчиво грел руки о теплую чашку с кофе, когда Тим наконец-то уселся напротив.

- Надеюсь, будет хотя бы полчаса, чтобы нормально поговорить, - не в упрек ему сказал Громов, с беспокойством поглядывая на широкие входные двери. – Сейчас тот редкий случай, когда Огюст меня не пасет. У них какие-то проблемы с кораблем доставки. Краем уха слышал, что на нем плывет де Трейси, и они все бегают в мыле и пене, готовясь принять Великого Магистра, но что-то постоянно идет не так.

- Корабль не причалит, - ответил Тимур, – и Магистр на Крозе не высадится.

- Почему? Из-за парадоксов с энтропией?

Тим вскинул на него глаза от тарелки с овсяной кашей, которую, «как истинный англичанин» потреблял ежеутренне, заказывая повару в личном меню.

- Откуда идея про энтропию?

- Да ухватил, когда физики болтали. Говорят, энтропия всегда растет, если хоть что-нибудь в мире происходит, а у нас ничего не происходит. В смысле, ничего нового не поступает извне. И даже новой информации кот наплакал, она практически не пополняется, а часть уникальных датчиков на приборах с тонкой настройкой выдает хаотическую ерунду. Низкий процент пополнения информации означает низкую энтропию.(*) Когда съеденные накануне продукты оказываются на следующий день несъеденными, а выдавленная зубная паста сама собой пополняется в тюбиках, это означает резкое понижение энтропии без использования дополнительных ресурсов. В качестве компенсации перекоса повышается градус напряжения в социуме. Люди вместо созидательной работы то и дело норовят что-то разбить или набить другому морду. Погромы множат энтропию и не дают нашему мирку окончательно загнуться. Вот такой диковинный круговорот. Только не понятно, почему он стал возможен. Физики вчера ставили и на теллурическое излучение местных скал и на влияние космических частиц. Едва не перессорились.

Тим усмехнулся:

- Ерунда. Частицы тут не причём.

- А что тогда? – спросил Юра. – Все из-за меня, да?

Борецкий вздохнул и посидел немного, обдумывая то, что собирался сказать. Громов его, однако, опередил:

- Я знаю, что из-за меня. Все нормально, я не слабонервная барышня, чтобы заламывать руки по этому поводу. Правда, представлял процесс диффузии иначе. Думал, вокруг меня должны происходить катастрофы, умножающие энтропию, а не понижающие ее.

- Это не диффузия, - произнес наконец Тимур. – Это работа артефакта.

- «Железного человека» с Зеркалом?

- Нет, другого.

Громов кивнул:

- Значит, и это правда. То, что я видел.

- А что ты видел?

- «Солнечный нож» в твоих руках.

Громов никогда прежде не обсуждал те полубредовые видения, что посетили его в день демонстрации. Борецкий, стоящий со сверкающим трехгранным кинжалом рядом со старцами в белых одеждах, казался ему галлюцинацией. Но чем больше он размышлял над «чудесами», тем сильнее крепла уверенность, что Вещий Лис и Тимур – коллеги и побратимы. Лис слыл весьма необычным человеком, и не удивительно, что его агент оказался ему под стать.