Профессор припомнил, что когда он ехал сюда в самый первый раз, все было окутано молочно-белым туманом. Он здорово перетрусил, словив настоящие галлюцинации, проецирующиеся на белом мареве как фильм на экране кинотеатра. Разумеется, будучи молодым скептиком, подвергающим анализу все, что испытывает, Загоскин постарался себе внушить, что причина его дурноты кроется в естественных причинах. Например, в криптостегии.

Эти ядовитые лианы растут в Анкаратре вблизи рек, создавая непроходимые заросли и преграждая путь к воде. Их быстро высыхающие на солнце листья опадают и превращаются в пыль, которая, гонимая ветром, оседает на всяких поверхностях, а попав на слизистые, вызывает отравление со всеми вытекающими. Обычно ею травится пасущийся скот, но Загоскин счел и себя излишне чувствительным к ядовитому праху.

Кто спорит, что атеисту в вазимба поверить гораздо сложнее? Да никто! Здравомыслящему человеку потребуются годы и миллион доказательств, прежде чем правда перестанет казаться ему возмутительной ложью. У этих суровых спецназовцев тоже все впереди. Они пока не верят в злых духов. Только духам на это наплевать. Сейчас тумана не было, но наслаждаться поездкой им всем мешали другие факторы: ожидание засады, влажная духота, отсутствие внятных перспектив. Вазимба умели притворяться чем угодно, входить в плоть с самыми простыми симптомами и оставаться в организме, разрушая его исподволь.

Свой сердечный приступ Иван Петрович тоже относил на их счет. Ему очень не хотелось признаваться, что он превратился в развалину. Свалить болезнь на дурных вазимба – и дело с концом!

На ветке корявого деревца, торчащего из зарослей мертвенной раскорякой, Загоскин заметил хамелеона:

«Вон он, кстати, пялится, – подумал он. – Лупоглазое страшилище! А я тебе не дамся! Не получишь ты меня, гаденыш! Не сегодня».

Хамелеонов на острове водилось во множестве и самых разных по размеру. Из-за их отталкивающей внешности мальгаши считали их вместилищем злых духов, тех самых вазимба, хотя фактически ящерицы приносили огромную пользу, истребляя докучливых насекомых.

Хамелеончик шевельнулся и стрельнул длинным языком, слизывая зазевавшуюся муху.

Загоскин глубоко вздохнул, наслаждаясь тем, что сердце окончательно отпустило. Можно было продолжать путь. Ну, а то, что за их приближением следят и расставляют на пути часовых, так в этом не было ничего удивительного. И хамелеоны, и крикливые птахи-неразлучники, и бабочки, порхающие там, где кроме травы и камней нет ни цветов, ни нектара, и противные пауки, притаившиеся в густых сетях – все они стражи Ничейной Горы, наблюдающие за чужаками десятками глаз. Никто не пройдет незамеченным и не оцененным.

«Так и должно быть, - подбодрил Загоскин сам себя. – Все правильно. Мы уже близко».

...Поговорив с доктором, который объяснил, каковы шансы у профессора дожить до запретного святилища древних, Патрисия подошла к Ивану Петровичу вплотную и осведомилась, способен ли он продолжать путь.

- Я не стану обузой! – гневно воскликнул Загоскин. – И вам от меня не избавиться!

- Не перегибайте палку. Никто не планирует от вас избавляться.

- Какая разница, как вы станете оправдываться! Дорога сложная, никто не спорит, но если мы ее не одолеем, то вовсе не по моей вине. Я – дойду!

Тут, что называется «до кучи», к машине прискакал и сынуля, путешествовавший с учеными-биологами.

- Вот уж кого, должно быть, терзают хамелеоны! – пробормотал старик вслух, неодобрительно встречая припозднившегося отпрыска. – Где тебя носит, Буди? Я так и помру, не попрощавшись, пока ты будешь решать свои мировые проблемы с посторонними.

- Папа, тебе нельзя волноваться! Что ты такое говоришь? Смотри на вещи позитивно! Ты как? Тебе легче? Доктор, ему же не требуется углубленные исследования и помощь?...

Михаил сыпал восклицаниями и пустыми вопросами, и Иван Петрович поморщился, словно вылетающие изо рта сына слова были горохом, чувствительно бившем его по темечку. Ему хотелось загородить голову руками, заткнуть уши и подумать о чем-нибудь приятном. Но вместо этого он рявкнул:

- Цыц, балбес! Я не умираю. А если б и умирал, то ты был бы только рад.

За грудиной у него тотчас аукнулось, дыхание сбилось, но Загоскин удержал каменную мину на лице:

- Я еще простужусь на похоронах твоих работодателей! – добавил он с вызовом.

- Папа, ну зачем ты вечно ко всему цепляешься? – фальшиво обиделся Буди. – И при чем тут мои работодатели?

Иван Петрович знал, при чем, но повторять не стал. Он уже все предельно четко растолковал ему за обедом, и если Буди не усвоил, то это потому, что молодежи мало дела до принципиальности стариков.

Впрочем, вглядываясь в сурово поджатые губы («А рисунок рта все-таки мой, фамильный! От Кати ему достались широкие индонезийские брови и жгучие глаза, а вот подбородок и линия щек – наши, российские»), Загоскин видел, что Буди прекрасно его понимает. И весьма огорчен его непримиримой позицией.

Но было, было за что его ругать и упрекать! Сын превратился в сплошную головную боль. В свидетельство родительского тотального провала. Воспитанием Буди занималась Кайна, а она была излишне снисходительной. Мальчик с раннего детства подавал надежды, вот Катенька и была уверена, что из него следует растить прежде всего ученого, что и повторяла с гордой улыбкой. А надо было бы повторять «прежде всего человека»!

За обедом, после беседы с Рамахавали, Буди сразил отца наповал. Нет, девочка, конечно, это лакомый кусочек, но надо же и меру знать! Иван Петрович всерьез боялся, что сын, впечатлившись представлением, начнет примериваться к Оракулу. Однако Рамахавали была старой и наверняка не менее упрямой, чем самая упрямая ослица на свете, а вот девочка – нераспустившийся цветок, цену которому, казалось, никто здесь не понимает. Даже ее собственная мать. Иначе бы в «Доме свиданий» она не задавала жрице таких идиотских слащавых вопросов.

Но Буди грозился цветок растоптать, и Иван Петрович не стал молчать.

- Ты мой сын, - сказал он, послушав Мишу пять минут, - но это не избавляет нас от факта, что ты кретин. Оставь Адель в покое и не дразни ее мать! Она подвесит тебя за яйца и будет права.

- Папа, мы договаривались, что ты прикрываешь меня, оказываешь зримую услугу моему покровителю, а взамен он дает то, что нужно тебе.

- Дожил! – едва слышно, себе под нос, проговорил профессор. – Я торгуюсь с собственным ребенком. Ниже пасть некуда.

Миша, конечно, не был глухим:

- Папа, - сказал он в ответ, - не делай из меня змея-искусителя. Все совсем не так, как ты себе представляешь. Лучше подумай: благодаря лекарству из Солка ты вновь будешь ходить нормально и жить без боли. Ты помолодеешь, уйдут проблемы с сердцем, с суставами, с почками. Современные биотехнологии практически дарят бессмертие. Один укол – и запускается тотальная регенерация. Но эти технологии стоят безумно дорого. Даже с учетом скидки для своих и банковского кредита, я не смогу их купить для тебя.

- И не надо. Обойдусь! Я прожил хорошую жизнь.

- Папа, ты очень нужен мне. Я хочу наверстать то, что упустил, когда ушел с головой в науку. Мне пригодится и твой опыт, и твои советы. И наконец, ты просто обязан понянчить собственных внуков! От тебя всего-то ничего требуется. Маленькая услуга.

Загоскин, лежавший на кровати, отдыхая после прогулки и сытного обеда, привстал:

- Знаешь что, Буди? Я свою часть сделки выполнил. Эти люди уже на Мадагаскаре, и я веду их в проклятый храм. Я даже не отказываюсь и дальше держать язык за зубами, хотя они наверняка обо всем догадались, обо всех наших с тобой хитростях. Но девочка – это не про твою честь! Забудь про нее, добром прошу! Тебе же хуже будет, если не послушаешь.

- Ей нужен наставник, - упрямо твердил Буди, и профессор подосадовал, что поторопился назвать его хорошо слышащим. Его сын был глух как пробка. - Ее дар надо развивать! А у нас есть действенные протоколы, которые…

- Забудь! – повторил Загоскин. – Ты дурак. Неужели ты думаешь, что открыл сегодня Америку? Да тебя просто водят за нос! Как ты этого не понимаешь?