Таков исторический факт, лишенный всяческих при­крас; посмотрим теперь, как он выглядит, разукрашен­ный воображением татар.

За несколько дней до того, как должны начаться пред­ставления — мы говорим «представления», ибо спектакль длится не два дня, как «Монте-Кристо», и не три дня, как «Валленштейн», а десять дней, — на главной улице города строят театр. Возводят этот театр так, что улица служит его партером, дверной порог — местом для орке­стра, окна — ложами, а террасы — галереей.

В первый из дней, в течение которых происходят эти представления, с девяти часов вечера татарские маль­чишки начинают разжигать большие костры и пляшут вокруг них до одиннадцати часов, крича изо всех сил:

— Али! Али!

Тем временем мечети украшаются флагами, а галереи мечетей — зеркалами, коврами и шитыми шелком и сере­бром тканями, которые берутся для этого из самых бога­тых домов города.

Когда мы находились в Дербенте, в его главной мечети была выставлена написанная на лубяной ткани картина, изображающая смертельный поединок Рустама, леген­дарного основателя Дербента, который оспаривает у Александра Великого честь сооружения городских стен, с Сатаной.

Естественно, Рустам одет по-татарски или почти по-татарски: это своего рода святой Георгий или святой Михаил; что же касается Сатаны, то он выглядит тради­ционно — у него когти, хвост, но сверх того кабаньи клыки, что показалось нам чисто местным атрибутом. На палице, которой вооружен Сатана, четыре мельничных жернова, а между рогами у него подвешен колокол.

Их схватка кончается тем, что Рустам, несмотря на кабаньи клыки, четыре жернова и колокол, одолел Сатану и принудил его построить город Дербент, который, если верить этому преданию, должен являть собой образец архитектуры преисподней.

Около одиннадцати часов вечера начинается представ­ление. Шествие открывают дети, которые несут зажжен­ные свечи. На роль Хусейна выбирают самого красивого мужчину, какого только можно найти; его облачают в великолепный наряд, покрытый сверху богатой атласной мантией. Он шествует в сопровождении двух своих жен, сына, сестер, родственников и свиты. Призванный жите­лями Куфы, он отправляется в путь, но, узнав, что побли­зости находятся вражеские войска, останавливается в деревне Банья-Сал. Предполагается, что сцена изобра­жает эту деревню.

Местные старшины преподносят ему баранов и поздравляют его с благополучным прибытием. Встречу нарушает появление Омара — военачальника халифа Йазида. И тут начинается сражение.

Это сражение, при всех его несходных шансах на успех и на поражение, длится десять дней. Как гласит история, бой продолжался от восхода солнца до полудня, однако, поскольку для татар картина войны — самое увлекатель­ное зрелище, они надолго затянули это сражение, в кото­ром каждый предъявляет такие доказательства собствен­ной ловкости, какие входят в репертуар самых умелых наездников. Капля по капле, если можно так выразиться, зрители наслаждаются этим представлением, развязка которого наступает только на десятый день.

На десятый день огни становятся ярче прежнего, а толпа шумит, как роящийся улей. Плоские крыши домов заполняются зрителями; вначале стайками бегут дети в лохмотьях, затем идут выстроившиеся в круг татары, причем каждый из них держит своего соседа левой рукой за пояс, а правой изо всех сил бьет его в грудь кулаком; попутно они нараспев произносят арабские стихи, кото­рые подсказывают им искушенные в грамоте суфлеры, расставленные в толпе. Пока длится весь этот шум и крик, из мечети приносят гробницу Хусейна, предусмо­трительно изготовленную заранее: она сделана по тому же образцу, что и сама мечеть, с двумя ее минаретами у переднего фасада, и украшена живописью и позолотой, цена которой доходит порой до восьми-девяти тысяч рублей.

Одновременно с другой стороны появляется еще один кортеж. Он несет уменьшенную копию мечети, где Мус­лим, двоюродный брат Хусейна, вступает в брак с его дочерью.

В составе каждого из кортежей идет конь, покрытый богатой попоной, но весь израненный стрелами и зали­тый кровью. На одно несчастное животное навьючены с обоих боков полные доспехи Хасана, сына Хусейна, а на другое — доспехи Муслима, его зятя: оба они убиты в сражении. Когда кортежи встречаются, удары в грудь становятся еще сильнее, а крики переходят в вопли.

После этого, сопровождаемые грохотом ружейных выстрелов, кортежи вместе отправляются к главной мечети, и в ее дворе, перед ней, одну против другой ста­вят обе гробницы. И тогда разворачивается дикая, ужа­сающая, комичная и в то же время страшная сцена, о которой ничто не может дать представления.

Вообразите тысячи татар с их бритыми головами, вопящих, жестикулирующих и наносящих себе удары, и все это при свете нефтяных факелов: красноватые отбле­ски огней играют на правильных, но мрачных чертах этих азиатов, на разноцветных тканях, на складках раз­вевающихся на ветру флагов, на стенах мечети, к кото­рым прислоняются, расположившись в несколько рядов — либо опустившись на корточки, либо сидя, либо стоя, — женщины в своих длинных платьях, оставля­ющих открытыми лишь глаза; все это отчетливо выделя­ется на фоне мха и плюща, покрывающего стены, и листвы огромных платанов, затеняющих балконы. Гале­рея, которая тянется кругом двора, блистает зеркалами и люстрами. Фонтан, стоящий посреди двора, окружен пестрой толпой людей, которые пытаются утолить тер­зающую их жгучую жажду, жадно черпая воду пригорш­нями.

И наконец, добавьте ко всему этому грустный полуме­сяц, ставший символом ислама: скользя сквозь облака, сквозь дым горящей нефти, он, еще более бледный и печальный, чем обычно, словно взирает с удивлением на своих поклонников, смешанных с христианами.

Все это имеет причудливый вид, поражающий одно­временно своей новизной и своей странностью.

Если же от общего впечатления перейти к подробно­стям, то вот что бросалось в глаза.

Ребенок, из непокрытой головы которого струится кровь: в знак покаяния его отец сделал ему надрезы на коже; рядом с ним семидесятилетний старик с крашеной в огненно-красный цвет бородой, размахивающий кин­жалом; по другую сторону покрытый пылью и грязью татарин, опрыскивающий себя, чтобы казаться привле­кательным, розовой водой.

Внезапно представление, на протяжении десяти дней остававшееся одной лишь битвой, возобновляет свой ход: эта битва была всего лишь вступлением. Хусейн берет Аллаха в свидетели честности своих намерений. Напрасно жены и сын пытаются умерить его пыл: он никого не слушает, выхватывает саблю и бросается на Омара. В эту минуту Муслим, зять Хусейна, падает мертвым. Хусейн взваливает его труп на коня и отвозит убитого к его женам, которые начинают вопить тем более ужасно, что их играют переодетые мужчины; при звуках этих стена­ний все зрители разом начинают рыдать.

Наконец Хусейн, собственной рукой убив тысячу девятьсот пятьдесят врагов, в свой черед поддается уста­лости. Он испытывает нужду в отдыхе и к тому же ему надо напоить водой из источника, обладающего целеб­ной силой, своего сына, страдающего грудной болезнью. Прежде о предрасположенности юного Хасана к чахотке и речи не было, однако татарские драматурги не слиш­ком взыскательны в отношении средств, способных зара­нее подсказать дальнейшее развитие сюжета.

Хусейн берет на руки Хасана, как раньше он это делал с Муслимом, и верхом на коне мчится к источнику; однако в ту минуту, когда он должен вот-вот достичь цели, раздается оглушительный ружейный залп, и Хасан, находясь на руках своего отца, получает смертельное ранение.

Когда происходит это неожиданне несчастье, крики, слезы и рыдания усиливаются, прекращаясь лишь на минуту, когда на сцене появляется новый, совершенно незнакомый персонаж.

Это посланец, который явился из Медины и привез письмо от дочери Хусейна.

Он прибыл справиться о здоровье Хусейна и его близ­ких. Минута, как видим, выбрана довольно неудачно, и потому в ответ Хусейн лишь показывает ему на трупы бедного Хасана и несчастного Муслима.