Внезапно толпа расступается, давая выйти на сцену дюжине мальчуганов с вымазанными черной краской лицами. Это джинны: возмущенные жестокостью врагов Хусейна, они явились предложить несчастному отцу свои услуги. Однако Хусейн, будучи слишком благочестивым магометанином, чтобы вступать в сделку с демонами, отвечает, что благодаря Магомету он не нуждается ни в чем, кроме своей правоты и своей сабли. Но едва он про­износит эту похвальбу, как ружейный выстрел сваливает его с коня.

Если скорбь была столь велика из-за смерти сына и зятя, то судите сами, какой она должна была стать из-за смерти отца! Сверху, снизу, справа, слева, из сере­дины — отовсюду раздаются рыдания, стоны, плач, и, что любопытно, из глаз зрителей текут непритворные слезы, причем столь волнующие, что даже барс спуска­ется с соседних скал, чтобы поплакать над телом Хусейна.

Но он лишь опережает двух ангелов: облаченные в белые одежды, с огромными крыльями и в папахах, они спускаются по двум лестницам, чтобы унести на небо душу мертвого.

В ту минуту, когда они ее уносят, в глубине сцены начинают колыхаться большие веера из павлиньих перьев. Впрочем, это проявление небесных сил не мешает Омару завладеть богатой атласной мантией мертвеца и увести в плен жен Хусейна.

Вот так заканчивается эта необычная драма, которая на протяжении целых десяти дней до такой степени занимает население, что все дела оказываются заброшен­ными, поскольку мужчины, женщины, дети и старики проводят все ночи на спектакле, а когда наступает день, спят один крепче другого.

С утра, примерно до полудня, город все эти десять дней похож на царство Спящей красавицы.

Разумеется, за эти десять дней изрядное число кин­жальных ударов и изрядное число пуль, забытых в ружьях, становятся причиной появления у Хусейна и его сына целой свиты мертвецов. Однако общепризнанно, что жертвы таких происшествий являются мучениками и одним скачком перепрыгивают с этой не очень-то достойной сожаления земли в несказанный рай Маго­мета.

Аминь!

XXX ПРОЩАНИЕ С КАСПИЙСКИМ МОРЕМ

Нам оставалось осмотреть еще две достопримечательно­сти: одну в Баку, другую в его окрестностях.

В Баку — ханский дворец, построенный Шах- Аббасом II, персидским царем; в окрестностях Баку — Волчьи ворота.

Ханский дворец, являющийся образцом арабской архитектуры одной из лучших ее эпох, был построен около 1650 года тем самым Аббасом II, который умер в возрасте тридцати шести лет, завоевав перед этим Канда­гар и с почестями приняв в своем государстве Шардена и Тавернье, и, если бы не они, был бы у нас совершенно неизвестен.

Дворец полностью заброшен; сохранился лишь очень красивый по форме портал с великолепными украше­ниями и зал, интересный одной подробностью.

Называется он залом Суда.

В самом центре этого зала вырыта яма, нечто вроде каменного мешка. Некогда, как утверждают, эта яма диа­метром в восемнадцать дюймов закрывалась колонной. Если человека приговаривали к смерти и его казнь должна была совершиться в тайне, его приводили в зал Суда, сдвигали колонну, ставили осужденного на колени и одним взмахом сабли отрубали ему голову, которая, если удар был нанесен искусно, падала в каменный мешок, не задевая его краев. Затем тело уносили, колонну ставили на прежнее место, и на этом все кончалось.

Уверяют, что этот каменный мешок был подземельем, сообщавшимся с мечетью Фатимы.

Что же касается Волчьих ворот, то здесь все обстоит иначе: это странного вида проход, который пробит в скале в пяти верстах от Баку и выходит на долину, весьма похожую на один из уголков Сицилии, опустошенных Этной. Одна лишь Этна со своей беспорядочно разли­вающейся лавой может дать представление об унылости подобного пейзажа: голая земля, лужи стоячей воды, долина, являющая собой некую пропасть между двумя высокими горами и лишенная всяких следов раститель­ности, — но таков вид не самих Волчьих ворот, а пей­зажа, который открывается от них взгляду.

Чтобы мы могли совершить эту прогулку, нам привели трех лошадей: одну белую и двух рыжей масти. Меня соблазнила масть первой из них, и вначале я сел на нее, но, едва оказавшись в седле, почувствовал, что она ослабла под моим весом. Я спешился, отдал ее есаулу г-на Пигулевского и сел на другую.

И правильно сделал! Спускаясь к Волчьим воротам, белая лошадь оступилась и сбросила своего всадника шагов на десять вперед. К счастью, татары настолько хорошие наездники, что даже при падении они не при­чиняют себе никакого вреда.

Наши экипажи, уже запряженные и нагруженные бага­жом, ждали нас у ворот дома г-на Пигулевского; подан­ный на стол завтрак ждал нас в обеденном зале.

Позавтракав и простившись со всеми нашими знако­мыми, появившимися у нас за эти три дня и теперь собравшимися, чтобы устроить нам проводы, мы трону­лись в путь.

Покидая Баку, мы повернулись спиной к Каспийскому морю, которое я никогда не предполагал увидеть, читая его описание у Геродота, самого точного из всех древних авторов, говоривших о нем, а также у Страбона, Птоле­мея, Марко Поло, Дженкинсона, Шардена и Стрейса; мы повернулись спиной к этому морю, о разлуке с которым я никогда не предполагал сожалеть и, тем не менее, с которым мне жаль было расстаться, ибо в моих глазах любое море имеет непреодолимые чары: оно притягивает меня улыбкой своих волн, прозрачностью своих голубых вод. Оно часто сердилось на меня, и я видел его в гневе, но, возможно, как раз тогда оно казалось мне прекрас­нее, чем когда-либо прежде, и я улыбался ему, как улы­баются любимой женщине, даже когда она в ярости.

Однако я никогда не проклинал его, и, если бы даже я был царем царей и оно разрушило мой флот, у меня не хватило бы смелости высечь его розгами.

Вот почему порой я доверялся ему настолько безо­глядно, что обмануть меня было бы предательством. Но ведь не каждая Далила обрезает волосы любовнику, кото­рый засыпает, опустив голову ей на колени. И если дру­гие, прежде чем пуститься вплавь по его изменчивой поверхности, на всякий случай призывают на помощь себе Левиафана, то я бросаюсь в волны моря, словно Арион, восседающий на спине первого попавшегося дельфина. Сколько раз между морем и мною была лишь доска, на которую опирались мои ноги, и крайне редко случалось, чтобы я, наклонившись за борт лодки, уно­сившей меня к беспредельному и зыбкому горизонту моря, не мог ласкать рукой гребни волн, увенчанные, будто прядями волос, его пеной.

Сицилия, Калабрия, Африка, острова Эльба, Монте- Кристо, Корсика, Тосканский архипелаг, весь Липарский архипелаг видели, как я причаливал к их берегам на лодке, которую местные жители принимали за ялик с моего судна, и когда те, кто встречал меня, с удивлением спрашивали, окинув перед этим взглядом пустой гори­зонт: «На каком корабле вы прибыли?», а я в ответ ука­зывал им на мою лодку, легкую морскую птицу, покачи­вающуюся на волнах, — не было никого, кто не сказал бы мне: «Вы более чем неблагоразумны — вы безумец!»

Видимо, им не было известно, что природе вовсе не присуща полная бесчувственность. Греки, эти поэты вся­кого сладострастия, прекрасно понимали это, коль скоро они заставили нимф источников похитить Гиласа, а Феба каждый вечер спускаться в перламутровый дворец Амфи­триты.

Так вот, Каспий стал моим новым другом. Мы только что провели вместе почти целый месяц; мне говорили исключительно о его бурях, а оно показало мне лишь свои улыбки. Один только раз в Дербенте оно, словно хмурящая брови кокетка, принялось колыхать своей широкой грудью и украсило себе лицо пенной бахромой, но уже на другой день стало лишь еще более красивым, кротким, спокойным, прозрачным и чистым.

Мало поэтов видели тебя, о Гирканское море! Орфей останавливается в Колхиде; Гомер не доходит до тебя; Аполлоний Родосский никогда не ступает дальше Лес­боса; Эсхил приковывает своего Прометея цепями на Кавказе; Вергилий останавливается у входа в Дарда­неллы; Гораций бросает свой щит, чтобы обратиться в бегство, но самым коротким путем возвращается в Рим воспевать Августа и Мецената; Овидию едва ли удается увидеть в своем изгнании Понт Эвксинский; Данте, Ари­осто, Тассо, Ронсар и Корнель не имеют о тебе понятия; Расин воздвигает алтарь Ифигении в Авлиде, а Гимон де Ла Туш возводит ее храм в Тавриде; Байрон бросает якорь в Константинополе; Шатобриан черпает в Иордане воду, которой суждено было омыть лоб последнего потомка Людовика Святого; свое паломничество Ламартин окан­чивает у берегов Азии, у подножия креста, но не Хри­стова; Гюго, непоколебимый как скала, твердостью кото­рой он обладает, скитается по морю во время бури, но останавливается у первого же острова, встретившегося ему на пути; Марлинский, еще один изгнанник, первым увидел и полюбил тебя; для него, вышедшего из льдов озера Байкал, ты стало пламенем, и потому он, как и я, в минуту расставания с тобой печалится о разлуке и оплакивает ее; твое побережье оказало ему гостеприим­ство, и он любил и страдал на твоих берегах; мокрыми от слез глазами смотрел он на тебя, стоя у могильного камня Ольги Нестерцовой; покидая тебя, он, как и я, прощался с тобой навеки; он отправлялся умереть — а может быть, как знать, искупить свою вину — в леса Адлера, где так и не был найден его труп. Сохранило ли ты, море Аттилы, Чингисхана, Тамерлана, Петра Великого и Надир-шаха, воспоминание о его прощальных словах? Сейчас я повторю их тебе на языке, который ты редко слышишь. Я повторю их, потому что это слова поэта, потому что поэт этот неизвестен у нас и потому что именно мне, его собрату, следует сказать: «Приветствую его тень! Он при­надлежал к тому великому русскому поколению, которое в равной мере владело пером и шпагой и рисковало своей жизнью в заговорах и в битвах. Оно стремилось к тому, что являет собой день нынешний, но опередило время на тридцать лет».