Я вернулся к г-же Пигулевской лишь к самому обеду.

Дул шквалистый ветер, и на море все утро было силь­ное волнение, но затем ветер стих, море успокоилось, так что г-н Фрейганг надеялся показать нам уникальное, сказочное зрелище, какое можно увидеть только в Баку.

Речь идет о морских огнях.

Вместе с тем нам нужно было посетить мечеть Фатимы.

Мы торопились, поскольку что-то нам предстояло увидеть днем, а что-то — ночью.

Днем нам предстояло увидеть развалины караван- сарая, который покрыт в настоящее время морем и башни которого в тихую погоду выступают на целый фут над поверхностью воды.

Башни связаны между собой еще сохранившейся сте­ной.

Эти развалины, погруженные на двенадцать или пят­надцать футов в море, являют собой удивительную загадку, которую еще не удалось разрешить.

Ученые утверждают, что Каспийское море отступает с каждым годом и что промеры глубины, показывавшие в 1824 году от восемнадцати до двадцати футов, сегодня показывают от двенадцати до пятнадцати футов.

Какая же была здесь глубина моря, когда этот караван- сарай, чьи башни едва выступают из воды, стоял на суше?

Разумеется, караван-сарай не был построен на мор­ском дне; он простирается более чем на версту, и это ясно свидетельствует о том, что море, омывающее сегодня стены Баку, некогда находилось в версте от города.

Не происходит ли это оттого, что пески, наносимые ветром, и камни, прикатываемые Тереком, Уралом и Курой, мало-помалу поднимают уровень моря?

Но в таком случае оно не должно иметь того подзем­ного канала, который связывал бы его с Черным морем и Персидским заливом?

Для меня-то это совершенно безразлично, но бедные ученые! Им придется оставить попытки найти ответ на этот вопрос.

Мы зажгли нечто вроде ракеты Конгрива, приготов­ленной из нефти и пакли и утяжеленной свинцовыми пулями, и бросили ее в одну из башен; дно башни осве­тилось к великому ужасу дюжины рыб, обосновавшихся там и отчаянно бившихся носом о стену, не в силах найти проход, через который они туда проникли.

Этот греческий огонь приготовили татары. Он напом­нил мне рассказ Жуанвиля о том греческом огне, кото­рый метали турки и которые, пылая в водах Нила, при­водил в такой страх крестоносцев.

Проведя этот опыт, мы двинулись дальше.

Попутно удостоверим, ибо мы забыли это сделать раньше, что наши матросы безуспешно пытались с помо­щью багров и железных крюков оторвать хотя бы один камушек от башен или стены караван-сарая.

Мы вышли в открытое море, оставив справа по борту шхуну капитана Фрейганга. Она была построена в Або, и, если вам угодно иметь представление о том, насколько отличаются по цене суда финской и нашей постройки, скажем, что эта шхуна, обшитая медью и скрепленная медными гвоздями, с двойным комплектом парусов, сто­ила, спущенная в море, три тысячи рублей, то есть две­надцать тысяч франков.

Десять минут спустя мы обогнули Баиловский мыс и причалили возле Шиховской косы.

По пути капитан обратил наше внимание на бурление воды. Эта дрожь на гладком как зеркало море напоми­нала кипение, которое могло придать ему какое-то под­земное горнило.

Высадившись на берег, мы оказались в ста шагах от мечети. Нам удалось распознать ее в темноте по изящ­ному минарету, с высоты которого муэдзин созывает правоверных на молитву.

Хотя было уже шесть часов вечера и стояла непрогляд­ная тьма, мечеть нам отворили. Несколько абазов сде­лали свое дело, и для нас зажгли нефтяные лампы ста­ринной формы: впереди шли два дервиша. У дверей мы хотели было снять свои сапоги, но, как и в Дербенте, нам не позволили это сделать, и наши проводники ограничи­лись тем, что убрали священные ковры, чтобы они не осквернились от прикосновения к ним ног неверных.

Нас привели к гробнице Фатимы, которая дала свое имя Фатимидам и во время гонений, воздвигнутых Йази- дом, удалилась в изгнание и пришла умереть близ Баку.

Это событие дает повод ежегодно устраивать любопыт­нейший праздник, рассказу о котором найдется место в нашем повествовании.

Мечеть эта служит местом паломничества бесплодных женщин. Они приходят сюда пешком, исполняют то, что у нас называется девятидневным молитвенным обетом, и затем в течение года рожают ребенка.

Супруга князя Хасая Уцмиева, с которой мы обедали накануне, какое-то время назад находилась как раз в этих обстоятельствах. Она совершила паломничество в святую мечеть и в тот же год родила мальчика.

В благодарность за этот небесный дар князь проложил на свои собственные средства дорогу от Баку до мечети.

Несмотря на эту огромную славу и это ценное свой­ство, мечеть Фатимы не показалась нам очень богатой. По-видимому, татарские женщины, живущие в Баку и его окрестностях, редко испытывают нужду прибегнуть к влиянию, которое имеет на Аллаха внучка пророка Маго­мета.

Мы снова сели в лодку, в которой нас ждали гребцы, и снова направились к Баиловскому мысу.

Ночь была по-прежнему спокойная и чрезвычайно темная. Несмотря на это спокойствие, на воде поднялась легкая зыбь, шедшая со стороны открытого моря и пред­вещавшая, что в нашу сторону движется ветер. Эта зыбь должна была сделать более живописным предстоявшее зрелище, но нам следовало поторопиться, поскольку из-за ветра, который мог налететь скорее, чем его ожи­дали, спектакль не удался бы.

Нужно было побыстрее отыскать место, где мы заме­тили бурление воды. Впрочем, это место легко удалось найти: путь к нему указывал запах нефти.

Вскоре один из матросов сказал г-ну Фрейгангу:

— Мы прибыли, господин капитан.

— Что ж, делай, что полагается, — ответил капитан, желая доставить нам приятный сюрприз.

Матрос взял в обе руки по пучку пакли, зажег их от фонаря, который поднес ему товарищ, и бросил один пучок у левого борта лодки, а другой у правого.

В то же мгновение море на пространстве в четверть версты вокруг нас воспламенилось.

Представляю, какой огромный страх должен был испытать тот, кто, проплывая по этому месту, первым зажег там от горящей бумаги сигару и, бросив эту бумагу в море, увидел, что море вспыхнуло, словно огромная чаша пунша.

Наша лодка напоминала ладью Харона, пересекающую реку ада; море сделалось настоящим Флегетоном.

Мы плыли буквально посреди пламени.

К счастью, это пламя изумительного золотистого цвета напоминало легкое пламя спирта, и мы едва ощущали его приятную теплоту.

Избавившись от всякого беспокойства, мы смогли с еще большим вниманием наблюдать это сказочное зре­лище.

Море пылало более или менее обширными остров­ками: одни были размером с круглый стол на двенадцать приборов, другие — величиной с бассейн Тюильри; мы плыли в проливах между ними, но время от времени наши гребцы, подчиняясь приказу капитана, провозили нас сквозь какой-нибудь из этих островков пламени.

То было явно самое любопытное и самое волшебное зрелище, какое только можно увидеть и какого, я думаю, не встретишь нигде, кроме этого уголка света.

Мы, несомненно, провели бы здесь всю ночь, если бы не заметили, что зыбь стала понемногу увеличиваться, а затем не ощутили бы первый порыв ветра.

Первыми погасли маленькие острова, потом средние, потом большие.

Только один упорно продолжал гореть.

— Ну, — обращаясь к нам, произнес капитан, — пора возвращаться в Баку, а не то нам придется на дне моря отыскивать причины загадочного явления, только что у нас на глазах разворачивавшегося на его поверхности.

Мы стали удаляться. Ветер, и в самом деле, дул с севера и подгонял нас к мечети Фатимы.

Но руки наших восьми гребцов справились с ветром, как он справился с огнем.

«Скачи, ржи, закусывай удила, мой дикий конь, — гово­рит Марлинский, — ты несешь на своей спине зверя лютее, чем ты, и он укротит тебя».

Таков же был и ветер.

Ветер укротил и погасил последний островок огня, который на наших глазах долго боролся с ним, скрывался в жидких долинах, затем поднимался на вершины волн, снова скрывался, снова появлялся и наконец, как душа, воспарившая в небо, покинул поверхность моря и исчез в воздухе.