Мы оставались там до одиннадцати часов. Мне очень хотелось остаться там до следующего утра, но у нас не было возможности отпустить г-на Пигулевского одного в Баку.

И мы возвратились с ним через эту сольфатару, имеющую перед неаполитанской Сольфатарой то огром­ное преимущество, что она никогда не затухает.

XXVII ГОРОД, БАЗАРЫ, МЕЧЕТЬ, ВОДА И ОГОНЬ

На следующий день после нашей поездки к парсам, около девяти часов утра, нас известили о приходе князя Хасая Уцмиева: проявляя более чем европейскую пункту­альность, он пришел нанести нам визит и предложить свои услуги.

Говорить парижанам о татарском князе значит гово­рить им о каком-то дикаре, наполовину закутанном в овчину, а скорее, даже в две овчины, из которых одна служит папахой, а другая — буркой; изъясняющемся на грубом, гортанном и непонятном языке; повсюду таска­ющем с собой целый арсенал из сабель, кинжалов, шашек и пистолетов; ничего не знающем о нашей политике, нашей литературе и нашей цивилизации.

Но когда речь идет о татарском князе, который зовется князь Хасай Уцмиев, ничего похожего вы не увидите.

Что касается наружности князя, то, как я уже гово­рил, это очень красивый тридцатипятилетний мужчина, с правильными чертами лица, с живыми и умными гла­зами, в глубине которых блестит почти незаметный луч неугомонности и необузданности, с прекрасными белыми зубами, с черной бородой, отливающей красным из-за хны, которой татары и персы имеют обыкновение красить бороду; он носит очень легкую и изящную шапку из черного каракуля, своей остроконечной формой напо­минающую грузинские головные уборы; длинную чер­ную черкеску, украшенную лишь простым золотым кан­том; на груди у него два ряда патронных гнезд, а в них серебряные патроны с золотыми узорами; на поясе кушак с золотым позументом, какой делают исключи­тельно на Востоке — той части света, где лучше всего умеют изготавливать золотую пряжу, кушак, на котором висит изящный кинжал с рукояткой из слоновой кости и с золотой насечкой на ножнах и клинке; довершают этот наряд, а вернее этот мундир, черные штаны из пер­сидского сукна, стянутые ниже колена горскими гетрами: из-под их нижнего края выступают узкие и изящные сапоги, облегающие ступни всадника, которые не раз­дались в ширину от соприкосновения с землей, ибо почти никогда ее не касались, и кажутся ступнями ребенка.

Князь Уцмиев, как и все жители Востока, большой любитель оружия, причем не только того оружия со свер­кающей рукояткой и почерневшим клинком, вместе с которым из ножен извлекают и чью-то смерть, но и нашего европейского оружия — простого, прочного и надежного.

Он осмотрел мои четыре или пять ружей, тотчас отли­чил ружья Девима от тех, что затесались в их компанию, и в конце концов обратился ко мне с просьбой выслать ему в Баку, если это возможно, револьвер, изготовлен­ный нашим искусным оружейником.

Как раз накануне моего отъезда из Парижа Девим навестил меня и принес мне, как я уже говорил, кара­бин, предназначеный для стрельбы разрывными патро­нами, и револьвер — и то, и другое, разумеется, было из его собственного магазина. Карабин я еще прежде пода­рил князю Багратиону, и теперь, как мне показалось, настал момент пристроить и револьвер.

Так что я попросил принести мне этот револьвер и вручил его князю Хасаю Уцмиеву.

Час спустя я получил записку; это написанное на без­упречном французском языке послание, в котором не было ни единой орфографической ошибки, содержало следующее:

«Вы владеете, сударь, слишком хорошим оружием, чтобы я мог позволить себе что-либо прибавить к Вашей коллекции; но вот кошелек и два архалука, принять которые просит Вас княгиня.

Кошелек вышит ее собственными руками.

Князь Хасай Уцмиев».

Этот прелестный подарок был получен мной в ту минуту, когда я выходил из дома, чтобы отправиться к г-же Фрейганг.

Когда князь Тюмень устроил в своем степном дворце празднество в мою честь, я совершил на борту парохода адмирала Машина поездку из Астрахани в загородный дом, принадлежащий князю Тюменю, вместе с двумя очаровательными дамами, которых звали г-жа Петри­ченко и г-жа Давыдова, и юной девушкой, которую звали мадемуазель Врубель.

Даже в подобной праздничной обстановке бедная девушка была грустна и носила траур: ее отец, казачий атаман, умер за восемь месяцев до этого.

Госпожа Петриченко, жена морского офицера, жила в течение двух лет в Астрабаде, в Персии, и в течение пяти или шести месяцев в Баку, городе ныне русском, но оставшемся таким же персидским, как Астрабад.

В Баку она познакомилась с г-жой Фрейганг и много рассказывала мне о ней, так что, встретив накануне в доме у г-жи Пигулевской г-жу Фрейганг, которая превос­ходно изъясняется по-французски, я вступил с ней в раз­говор, как со старой знакомой; она же, со своей стороны, предупрежденная г-жой Петриченко о моем приезде, воспользовалась случаем увидеться со мной и пришла к г-же Пигулевской вместе со своим мужем, начальником порта.

В это время и было условлено, что на другой день г-н Фрейганг приедет за мной в экипаже и мы встретимся на базаре с г-жой Фрейганг, которая будет ждать нас там.

Население Баку состоит преимущественно из персов, армян и татар.

Да будет нам позволено обрисовать в нескольких сло­вах трех типичных представителей этих трех народов, насколько, конечно, одна личность может представлять целый народ, а один человек — людей вообще.

Ну а поскольку прежде всего мы назвали персов, то и начнем с перса.

Однако, как нетрудно понять, мы говорим не о персе из Персии, известном нам лишь по одному из самых блистательных образчиков, какие только можно уви­деть, — я имею в виду персидского консула в Тифлисе, — а о персах завоеванных русскими провинций.

У перса смуглый цвет лица, рост у него средний, а тело довольно худощавое; его лицо, продолговатое само по себе, кажется еще более вытянутым вверх из-за остро­конечной косматой шапки и вниз — из-за бороды, неиз­менно выкрашенной черной краской, какого бы цвета ни была эта борода от природы; походка у него скорее непринужденная, чем живая, однако порой он ходит быстро, а при необходимости даже бегает, чего никогда не делали на моих глазах турки.

Уже более столетия кавказский перс, привыкший видеть свою страну завоеванной то туркменами, то тата­рами, то русскими и проникнутый идеями неотвратимо­сти судьбы, которые он усвоил из магометанской рели­гии, стал в конце концов смотреть на себя как на жертву, обреченную на неволю и угнетение. Из-за отсутствия исторических книг воспоминания о прошлом изглади­лись из его памяти; новые же воспоминания постыдны; сопротивляться кажется ему неблагоразумным и беспо­лезным, ибо, как это запечатлелось в его памяти, всякое сопротивление было наказано: он видел, как были раз­граблены его города, уничтожено его имущество, пере­биты его соотечественники, и потому, чтобы спасти свою жизнь, сохранить свое богатство, сберечь свое имуще­ство, ему приходится пускать в ход все средства, не гну­шаясь ни одним из них.

В итоге первые слова, которые вы слышите, въезжая в Дербент — первый из персидских городов, какие встре­чаются вам на пути из Астрахани в Баку, — так вот, повторяю, первые слова, которые вы слышите, въезжая в Дербент через его северные ворота, чтобы потом выехать оттуда через его южные ворота, таковы: «Не верьте персу, не верьте его слову, не верьте его клятве; его слово, кото­рое он всегда готов взять назад, целиком зависит от пре­следуемой им выгоды; его клятва, которой он всегда готов изменить, окажется твердой, как камень, если она будет способствовать какому-нибудь улучшению в его общественном или коммерческом положении, и хрупкой, как солома, если ему придется, чтобы сдержать свое обе­щание, перепрыгнуть через какую-нибудь яму или пре­одолеть какую-нибудь преграду; смиренный перед силь­ным, он будет жесток и суров по отношению к слабому. В делах с персом проявляйте все меры предосторожно­сти; его подпись сама по себе не даст вам никаких гаран­тий, она лишь засвидетельствует вероятность исполнения ваших договоренностей».