Так что есть все основания полагать, что огромная залежь нефти проходит под морем, простираясь до земель туркмен.

В настоящее время создается крупная компания для производства свечей из нефти. Самые чистые свечи, сравнимые с нашими стеариновыми свечами, обойдутся в семьдесят пять сантимов за фунт вместо двух франков, которые они стоят в Тифлисе, и одного франка шестиде­сяти сантимов, которые они стоят в Москве.

Так что нет ничего удивительного в том, что парсы, маджусы и гебры избрали Баку своим священным местом.

Угодно ли читателям услышать от нас несколько слов об этих славных людях, самых безобидных и самых гони­мых из всех последователей какой-либо религии?

Понятие «гебр» происходит от слова «гяур», что на тюркском языке означает «неверный».

«Маджус» — от слова «маг», наименования священно­служителей зороастрийской религии.

«Парс» — от слова «Фарс», или «Фарсистан», названия древней Персиды.

Как видите, у нас есть преимущество перед многими этимологами, заключающееся в умении изъясняться коротко и ясно.

Зороастр (на пехлевийском языке Зарадот, на авестий­ском — Заратуштра, на персидском — Зардушт) — осно­ватель, а точнее, реформатор религии древних персов. Родился он, по всей вероятности, в Мидии, в Адербей- джане (то есть Атропатене), в царствование Гистаспа, отца Дария I.

Видя, что религия мидян преисполнена суеверий, он решил преобразовать ее и двадцать лет странствовал, совещаясь с самыми знаменитыми мудрецами своего времени. По возвращении из своих странствий он затво­рился в пещере, потом был взят на небо, как Моисей, лицом к лицу узрел Бога и получил от него повеление проповедовать в Иране, то есть в Персии, новую рели­гию.

Первым совершенным им чудом стало обращение в свою веру царя Гистаспа и его сына Исфендиара, а с ними и всего Западного Ирана.

Это обращение в новую веру сильно взволновало Вос­точный Иран, который отрядил против Зороастра целое войско брахманов — как говорят, их было восемьдесят тысяч.

Зороастр вызвал смятение в их рядах, и при виде такого замешательства вся страна вплоть до Инда при­няла новое учение.

Зороастр умер на горе Альбордж — если только он умер, — дожив до весьма преклонного возраста и оставив после себя двадцать одну книгу своего учения, которые именуются н а с к и и из сохранившихся отрывков кото­рых была составлена «Зенд-Авеста», то есть «Живое слово».

Культ огня господствовал в Персии вплоть до завоева­ний Александра Македонского, однако во времена цар­ствования его преемников — Селевкидов и парфянских Аршакидов — он был запрещен. Через двести двадцать пять лет после Рождества Христова этот культ вновь вос­становил Ардашир Папакан, основатель династии Саса- нидов в Персии. Однако в 655 году, после арабского нашествия и замены зороастризма исламом, культ огня был снова запрещен и его приверженцы, гонимые и пре­следуемые, рассеялись по свету: одни перешли в Гуджа­рат и на берега Инда, другие поселились на берегах Каспийского моря.

Теперь двумя главными отечествами несчастных пар­сов являются Бомбей, где они живут под покровитель­ством англичан, и Баку, где они живут под покровитель­ством русских.

Как утверждают парсы, у них сохранилось истинное предание о культе Митры, признанном и усовершенство­ванном Зороастром, они владеют подлинной «Зенд- Авестой», написанной рукой самого основателя религии, и согреваются тем же огнем, каким согревался Зоро­астр.

Как видим, мало на свете религий, столь же безобид­ных, как эта.

Потому мало на свете и людей, более кротких и более смиренных, чем парсы.

Вот этих людей мы и намеревались посетить в их свя­щенном месте, в святилище огня Атеш-Гях.

Потратив примерно два часа на дорогу, причем в тече­ние первого часа наш путь пролегал по берегу Каспий­ского моря, мы добрались до вершины небольшого при­горка, откуда нашим взорам открылось целиком все множество огней.

Представьте себе равнину площадью примерно в ква­дратное льё, где из сотен беспорядочно расположенных отверстий вырываются снопы пламени, которые ветер раздувает, развевает, сгибает, выпрямляет, валит на землю, взметает в небо, но никак не может погасить.

А среди всех этих огней, освещенное ими и словно колышущееся, подобно свету, который они отбрасывают на его стены, виднеется квадратное здание, беленное известью и окруженное стеной с зубцами: каждый из них горит, как огромный газовый рожок, а за ними высится купол, у четырех углов которого пылает яркое пламя, хотя и менее высокое, чем то, что поднимается у глав­ного входа, обращенного к востоку.

Поскольку мы прибыли с западной стороны, нам при­шлось объехать кругом этот монастырь, ворота в который были лишь с восточной стороны.

Зрелище было великолепным и непривычным, но такая повсеместная иллюминация монастыря происходит только в праздничные дни.

Господин Пигулевский заранее объявил о нашем при­езде, и это стало поводом к праздничному дню, а вернее, к праздничной ночи для несчастных людей, которые, подвергаясь преследованиям на протяжении двух тысяч лет, спешили повиноваться властям, оказывающим им поддержку.

Увы, тем, кто хотел бы вслед за мной увидеть гебров, парсов и маджусов, следует поспешить: в монастыре теперь живут только три огнепоклонника — старик и двое мужчин лет тридцати—тридцати пяти.

Да и то, один из этих двоих прибыл из Индии всего лишь пять-шесть месяцев тому назад. А до появления в монастыре этого третьего солнцепоклонника их остава­лось здесь всего двое.

Мы сошли у ворот, украшенных султаном пламени, и вступили во внутреннюю часть монастыря. Она состоит из огромного квадратного двора, посреди которого воз­вышается алтарь, увенчанный куполом.

В центре алтаря горит вечный огонь. У четырех углов купола, словно на четырех гигантских треножниках, пылают четыре огня, питаемые подземным пламенем.

К алтарю поднимаются по пяти или шести ступеням. Около двадцати келий примыкают к внешней стене, однако двери их открываются внутрь двора. Кельи эти предназначены для учеников Зороастра.

В стене одной из этих келий устроена ниша, и на ее полке стоят два маленьких индийских идола.

Один из парсов облачился в жреческое одеяние, дру­гой, совершенно нагой, накинул на себя нечто вроде рубашки, и индусское богослужение началось.

Это богослужение состояло из бесконечно нежных голосовых переливов и пения, которое было построено всего на четырех-пяти нотах хроматической гаммы, при­мерно от «соль» до «ми», и в котором имя Брахмы повто­рялось каждую минуту.

Время от времени священнослужитель простирался ниц, а его помощник тотчас бил в кимвалы, издававшие резкий, дрожащий звук.

Когда богослужение закончилось, жрец дал каждому из нас по маленькому кусочку леденца, а взамен получил от каждого по рублю.

По завершении обряда мы отправились осматривать расположенные снаружи колодцы.

Самый глубокий из них уходит вниз на шестьдесят футов; некогда из него черпали воду. Вода эта, правда, была солоноватая, но однажды она внезапно исчезла. Туда бросили зажженную паклю, желая узнать, что слу­чилось с водой: колодец тотчас воспламенился и с тех пор уже не гаснет.

Если вы пришли сюда один, то было бы опасно черес­чур наклоняться над этим колодцем, чтобы взглянуть на его дно: от паров у вас может закружиться голова, а когда голова закружится, земля может уйти у вас из-под ног, и вы живо станете топливом для подземного огня.

Так что колодец окружен перилами.

Другие колодцы находятся вровень с землей. Над их отверстием кладут решетку, а на решетку помещают камни, менее чем за двенадцать часов превращающиеся в гипс.

Пока мы наблюдали за тем, как происходит это пре­вращение, чиновник, под управлением которого находи­лось селение Сураханы, расположенное в версте от мона­стыря, явился пригласить нас к нему на чай.

Мы согласились и отправились вслед за ним.

Однако чай был лишь предлогом.

В прекрасной комнате, убранной так, чтобы она могла служить нам спальней, нас угостили превосходным татар­ским ужином, составленным из плова, шашлыка, груш, винограда и арбузов.