Посмотрев и осмотрев Кеджал-Кале, крепостицу, отстоящую верст на двадцать от Дербента, и подиви­вшись ее целости, несмотря на то что вековые дерева завладели ее верхом и внутренностью, мы воротились по другой стороне стены, чтобы выехать на аробную дорогу. Кази-Мулла, нынешний пророк гор, отбитый в прошлом году от Дербента, хотел укрепиться в Кеджал-Кале. Когда я был еще мальчиком, сказал он, я лазил в ней за грушами; но оказалось, что родник, в средине ее бывший, засорился, и потому держаться в ней было бы невозможно.

Мы отобедали в деревне Митаги, расположенной на высокой горе, на самом прелестном местоположении, и потом чрез Сабнову счастливо доехали до Дербента, только искоса взглянув на башни исторического, теперь исчезну­вшего города Камака, на высоком каменном мысу виднею­щегося. Старинная слава его заменилась теперь другой: камакли (то есть житель деревни Камака) значит в окрестности "дурак". Уверяют, что между ними, как меж абдеритами, нет ни одного умного человека.

Но где, но как, но далеко ли шла Кавказская стена? Далеко ли остались ее развалины, не расхищенные на постройку деревень, как во многих местах, очевидно ? Вот вопрос, который, может быть, век останется задачей. Весть между двумя намазами (то есть около шести часов) перелетала по этой стене от моря до моря! — говорили мне татары. Теперь мы не знаем вести о ней самой, и при­знаться, это не много делает чести русской любознатель­ности^[37].

Как бы то ни было, этот образчик огромной силы древ­них властей существовал и теперь дивит нас и мыслью, и исполнением. Подумаешь, это замыслили полубоги, а построили великаны. И сколь многолюдны долженствовали быть древле горы Кавказа! Если скудные граниты Сканди­навии названы officina gentium^[38], как же не дать Кавказу имени колыбели рода человеческого? На его хребтах бро­дили первенцы мира; его ущелья кипели племенами, которые по ветвям гор сходили ниже и ниже и наконец разошлись по девственному лицу земли куда глаза глядят, завоевывая у природы землю, а потом землю у прежних пришельцев с гор, вытесняли, истребляли друг друга и обливали потоками крови почву, над которой недавно плавали рыбы и бушевал океан^[39]. Положим, что персидские или мидийские цари могли волею своей двинуть целые народы для постройки этой стены; но вероятно ли, чтобы сии народы могли жить несколько лет в пустыне малонаселенной, лишенной избы­точного землепашества? Вероятно ли, чтобы гарнизоны крепостей и стража стены, всегда ее охранявшие, имели продовольствие из Персии? Не правдоподобнее ли поло­жить, что горы сии, тогда мало покрытые лесом, были заселены многолюдными деревнями, золотились роскошными жатвами и что для сооружения этого оплота от северных горных и степных варваров употреблены были туземцы ? Не правдоподобнее ли ... но что такое подобия правды, когда мы не знаем, что такое сама правда?.. Я кончил».

Через двадцать лет после прославленного изгнанника мы совершили такую же поездку, какую совершил он. Однако наша была на семь верст длиннее его.

Мы, как и он, посетили пещеру дивов и грот Святых сосцов; как и он, мы распознали подземные резервуары, откуда гарнизоны, находившиеся в башнях, черпали воду.

Наконец, перечитав это описание, мы нашли его настолько точным, что решили поместить его здесь вме­сто нашего, будучи уверенными, что читатель ничего от этого не потеряет.

Но теперь, когда прах его соединился с прахом Искан­деров, хосровов и нуширванов, узнал ли он о Кавказской стене больше, чем знал о ней при жизни?

Или душа его озабочена лишь одним — как ответить на вопрос Господа: «Что сделал ты со своей сестрой Оль­гой Нестерцовой?»

Будем надеяться, что на Небесах, как прежде на земле, кроткое существо молится за него.

XXV КАРАВАН-САРАЙ ШАХ-АББАСА

Наступило время расставания — самый грустный час в путешествиях. Уже четыре дня мы ездили с Багратионом, не разлучаясь с ним ни на час; он был для нас всем — нашим проводником, нашим переводчиком, нашим хозя­ином. Он знал цену всему и имя всего; проходя мимо сокола, он тотчас определял его породу; взглянув на кин­жал, он тут же оценивал его закалку; на любое высказан­ное желание он давал лишь один ответ: «Хорошо, будет сделано». Так что впредь мы уже не осмеливались выска­зывать при нем свои желания. Короче, это был образец грузинского князя — храброго, гостеприимного, щедрого, поэтичного и красивого.

Перед самым отъездом я, как обычно, хотел запастись какой-нибудь провизией, однако Багратион остановил меня:

— В вашем тарантасе уже есть курица, фазаны, крутые яйца, хлеб, вино, соль и перец; помимо того, завтрак и обед заказаны для вас по всему пути до Баку.

— А в Баку? — со смехом спросил я, не предполагая, что предусмотрительность князя шла дальше Баку.

— В Баку вы будете жить у господина Пигулевского, уездного начальника. Вы встретитесь там с очарователь­ным мужчиной, очаровательной женщиной и обворожи­тельной девушкой.

— Не смею спрашивать вас, что будет дальше!

— Дальше? В Шемахе в вашем распоряжении будет превосходный казенный дом и превосходный человек, комендант города. В Нухе вы найдете князя Тарханова; таких, как он, у вас во Франции называют, если не оши­баюсь, сорвиголовами. Князь покажет вам алмазный перстень, пожалованный ему императором взамен два­дцати двух голов разбойников, которые он имел честь поднести государю. Что поделаешь: самая красивая жен­щина на свете может дать лишь то, что у нее есть. Попутно поцелуйте от моего имени его сына, ребенка лет двенадцати, говорящего по-французски не хуже вас, да вы и сами увидите, какого удивительного ума этот очаровательный мальчуган. В Царских Колодцах вы встретите князя Меликова и графа Толя, которые дадут вам лошадей, чтобы вы отправились осматривать один из сотни дворцов царицы Тамары, лежащих в развалинах. Наконец, в Тифлисе вы остановитесь у вашего консула, барона Фино. Не знаю, первый ли он консул, которого Франция имеет в Тифлисе, но уж наверняка единствен­ный. Там вы будете себя чувствовать, точно на Гентском бульваре. Ну а что будет после Тифлиса, меня уже не касается, это дело других.

— И все эти господа предупреждены?

— Курьер отправился еще три дня тому назад. Впро­чем, до самого Баку в вашем распоряжении будет нукер, которому поручено заботиться, чтобы в дороге у вас не было недостатка ни в чем. В Баку вам предоставят вза­мен него другого сопровождающего — до Шемахи, а в Шемахе еще одного — до Нухи.

Поистине, никакой признательностью нельзя ответить на подобные заботы и, как философски выражается наш друг Нестор Рокплан, отплатить за них можно лишь неблагодарностью.

Однако я подожду другого случая, чтобы воспользо­ваться этим советом.

Наконец, наш караван тронулся в путь, и мы еще долго в знак прощания махали друг другу папахами, когда наших голосов уже не хватало, чтобы обмениваться сло­вами.

Когда мы увидимся снова? Да и увидимся ли вообще?

Один лишь Бог знает!

Но вот мы повернули за угол какого-то дома, и я пере­вел взгляд на улицы Дербента, на его великолепные ворота, построенные, по всей вероятности, Хосровом Великим.

Это были ворота Азии!

Мы вступали во вторую часть света.

Калино, который и не догадывался, что в эту самую минуту мы совершали столь поэтический переход, с огромнейшим интересом читал, насколько ему позволяла тряска экипажа, небольшую книжку, по-видимому пол­ностью поглощавшую его внимание.

Всегда пребывая в поисках того, что могло бы допол­нить мое путешествие и доставить мне в пути сведения, касающиеся истории, науки или искусства, я позволил себе спросить его, что он читает.

— Вздор, — ответил он.

— Что значит вздор?

— Легенду.

— Легенду! О ком?

— О знаменитом разбойнике.

— Как! Легенда о знаменитом разбойнике — и вы называете ее вздором?

— Да в этих краях их сколько угодно.

— Легенд?