Один из его сотрапезников предложил держать пари, что он заставит девушку нарушить верность, которой так гордился Бестужев.

Бестужев принял пари: по-видимому, счастливый чело­век более всего на свете устает от своего счастья.

Ольга, как говорят, была соблазнена, и Бестужеву представили доказательства ее неверности.

На следующий день девушка вошла в комнату поэта. Что там произошло, не знает никто.

Внезапно послышался выстрел, потом крик, затем из комнаты выбежал Бестужев, бледный и растерянный.

В комнату вошли люди.

Ольга лежала на полу, умирающая, залитая кровью: пуля пронзила ей грудь.

Рядом валялся разряженный пистолет.

Умирающая могла еще говорить: она послала за свя­щенником.

Через два часа она умерла.

Священник подтвердил под присягой, что Ольга Нестерцова рассказала ему, будто пистолет выстрелил случайно в ту минуту, когда она попыталась вырвать его из рук Бестужева. Этот выстрел смертельно ранил ее, но, умирая, она простила Бестужеву это невольное убий­ство.

Против Бестужева началось следствие, однако, благо­даря показаниям священника, он был оправдан.

Это он поставил над могилой Ольги памятник, велел выбить на нем надпись и вырезать на его обратной сто­роне сраженную молнией розу — страшный символ судьбы несчастной девушки.

Но с этого времени Бестужев совершенно переме­нился: им овладела черная меланхолия, он искал опас­ностей и жаждал смерти.

По собственному желанию он отправлялся во все экс­педиции и, как ни странно, всегда первым бросаясь в огонь и последним выходя из него, всегда возвращался невредимым.

Но вот в 1837 году была предпринята экспедиция на земли абадзехов; наступление шло на селение Адлер; в тот момент, когда русские собирались войти в какой-то лес, стало известно, что лес этот занят горцами, которых было втрое больше, чем наступающих.

Кроме того, горцы имели преимущество и в позиции, поскольку они окопались в этом лесу.

Полковник приказал трубить отступление.

Прозвучал сигнал к отходу.

Бестужев вместе с другим офицером, капитаном Аль- брандом, командовал стрелками.

Вместо того чтобы подчиниться поданному сигналу, оба они углубились в лес, преследуя горцев.

Капитан Альбранд возвратился, но Бестужев так и не появился.

Князь Тарханов, от которого я узнал все эти подроб­ности, послал капитана Альбранда и пятьдесят мингрель­ских егерей на поиски Бестужева.

В то время, когда капитан Альбранд и его пятьдесят егерей искали Бестужева, генералу Эспехо принесли какие-то часы.

Они были опознаны как те, что принадлежали знаме­нитому романисту.

Ничего другого тогда найдено не было, и ничего дру­гого о нем так никогда и не узнали.

Я оставил Багратиону четыре стихотворных строки и попросил его выгравировать их, в память о моем пребы­вании в Дербенте, в самом низу надгробного камня бед­ной Ольги Нестерцовой:

Увы, ей в двадцать лет пришлось навек уснуть,

Любовь и красоту вмиг забрала могила.

Холодная земля, ей не дави на грудь,

Ведь землю теплую она не тяготила!^[33]

XXIV ВЕЛИКАЯ КАВКАЗСКАЯ СТЕНА

Я уже намеревался было написать о нашей поездке вдоль этой загадочной гранитной стены, как вдруг мне вспом­нилось, что князь Тарханов, у которого мы жили в Нухе, дал мне прочитать собственноручное письмо Бестужева, содержащее в себе все подробности точно такого же путешествия, которое он совершил за двадцать лет до меня.

То, что я рассказал в предыдущей главе о поэте, рома­нисте, заговорщике и изгнаннике, должно было внушить читателям определенный интерес к нему. Поэтому я помещу здесь его рассказ взамен моего; это рассказ чело­века, который провел на Кавказе не три месяца, как я, а прожил там целых пять лет.

Вот письмо отважного офицера.

«Сейчас из седла пишу к вам. Я ездил осматривать отрывок той славной стены, которая делила древний мир с миром неведомым, то есть с Европою, которая построена была персами, а может быть, и медами, от набегов нас, варваров ... Какое чудное превращение мыслей и событий!

Если вы охотники чихать от пыли старинных рукописей и корпеть над грудами ненужных книг, то советую вам выучиться по-татарски и пробежать "Дербент-Наме"; вспомнить латынь и прочесть "De muro Caucaseo"^[34] Баера, заглянуть в Емелина; пожалеть, что Клапрот ничего не писал об этом, и вдвое пожалеть, что шевалье Гамба напи­сал о том чепуху; наконец, сличить еще дюжину авторов, которых я забыл или не знаю, но которые знали и упоми­нали о Кавказской стене, и потом, основываясь на неоспо­римых доказательствах, сознаться, что время построения этой стены неизвестно. Что ее выстроил, однако ж, Хозрев, или Нуширван, или Исфендиар, или Искендер, то есть Александр Македонский ... это ясно, как солнце в час затмения! Наконец, что стена эта соединяла два моря (Каспий с Эвксином) и разделяла два мира, защищая Азию от набегов хазаров, как говорят европейцы, урусов, как толкуют фарсийские летописи. Дело в том, что благодаря разладице исторических показаний достоверного про Кав­казскую стену можно сказать одно: она существовала. Но строители, хранители, обновители, рушители ее — когда-то знаменитые, а теперь безымянные — спят давным-давно сном богатырским, не заботясь, что про них бредят. Я не потревожу ни их пепла, ни вашей лени; я не потащу вас сквозь туманную ночь древности отыскивать пустую кубышку ... Нет! Я приглашаю вас только прогу­ляться со мной прекрасным утром сего июня, чтобы посмо­треть почтенные или, если угодно, даже почтеннейшие развалины Кавказской стены. Опояшьте саблю, бросьте за спину ружье, крякните, опускаясь в седло, махните нагай­кой — и марш в горы.

Железные ворота Дербентские распахнулись, едва заря бросила на барабан свои розовые перстики, и наш поезд загремел под древними сводами. Я прикомандировался для этого живописного путешествия к дербентскому комен­данту майору Шнитникову. С нами был еще один капитан Куринского полка, и этим ограничивалось число русских любопытных, и мудрено ли? Со времени Петра Великого, знаете ли, сколько раз русские осматривали Кавказскую стену? Только трижды! Первый был Петр Первый в 1722 году. Второй — полковник Верховский, тот самый, кото­рого изменнически убил Аммалат-Бек в 1819 году; третья очередь выпала нам. Может быть, вы подумаете, что путь до нее многотруден, далек, опасен? Ничуть не бывало: стоит взять с собой десяток вооруженных татар, сесть с левой стороны на коня и поехать, как сделали мы, — вот и едем.

Утро было будто нарочно выдумано для пути. Туманы раскинули над нами дымку свою, и палящие лучи солнца, сквозь нее просеянные, лились на нас тихою теплотой и светом, не оскорбляющим глаз. Дорога вздымалась в гору и опять ныряла на дно ущелий. Поезд наш, огибая какой- нибудь дикий обрыв Кавказа, стоил кисти Сальватора. Выразительные физиономии татар под нахлобученными шапками, оружие, блестящее серебром, лихие кони их, и горы, и скалы, и море вдали: все было так ново, так дико, так живописно — хоть сейчас на картину. Комендант хотел сначала осмотреть все достойное замечания в окрестности, и мы начали розыски пещеры дивов верстах в пяти от Дербента к югу, в ущелье, называемом по-старинному Коге-Каф (каф — "теснина", коге — "духи").

Невдалеке от урочища Даш-Кессен ("Каменоломня") гор­ные воды, пробив громады, вырыли себе уютную дорогу, по дну которой струится теперь скромный ручеек. В этом-то ущелье поселило предание дивов (татары выговаривают "дев") для домашнего обихода дербентских сказочников. Дивы, как вы знаете, исполины, чада ангелов и людей — я не говорю женщин, ибо теогония Востока предполагала самих ангелов женщинами (о блаженные времена!). Маго­мет очень вооружился против сего верования, но сам выду­мал почти то же; населил рай свой вечно девственными гуриями зеленого, синего и розового цветов. Сколько вол­шебных замков построила индийская и фарсийская поэзия из туманов басни! В какие живые краски облекло, в какую радужную, очаровательную атмосферу погрузило восточ­ное воображение этот исполинский, хоть мыльный, шар поэзии! Не сытая былью, подавленная существенностью, лишенная надежды на завтра, она кинулась в бездну неве­роятного, несбыточного и создала из ничего мир небывалый, невозможный, но пышный и пленительный. Как Мильтонов сатана, которого одно крыло просекло уже свод ада, а дру­гое было еще в небе, она связала рай и ад на земле, населила ее существами дивными, изумляющими, коих лица и дела имеют одно земное лишь то, что они осуществились в уме человека. Этого мало: поэзия семитическая, скучая землей, как золотой клеткой, ударила пятой в темя гор и дерзко ринулась в пространство; облетела поднебесье и занебесье, облекаясь то в синеву дали, то в радугу дождей, веялась, как опахалом, облаками, освежала чело свое в лоне бурь, пила росу со звезд, рвала солнцы, как ягоды, и снова, подобно райской птице, утомленная полетом, свивала кры­лья свои и отдыхала на земле, изукрашенной чудесами. Для нас непонятны красоты поэм арабских, где простота вос­ходит до ребячества, страсти до бешенства, жестокость до бесчеловечия, и между тем все дышит высокой дев­ственною природой!.. Отчего это? Мы вылощены и окру­глены потоком веков, подобно валунам речным; но разве от того менее красив зубристый обломок гранита! Для нас, поклонников логики и арифметики, не существует и чудес­ного мира Гиндустана и Фарсистана; нибелунги и саги Севера, наши бабы-яги и богатыри-полканы нам кажутся только любопытными карикатурами; мы потеряли чув­ство, которое в старину оживляло народам образы их — у нас нет веры в ч у д е с н о е ! В волшебной поэзии мы видим лишь прекрасного мертвеца, и разбор красот ее для нас урок анатомии — ни больше ни меньше. Искусственное удивление не заменит нам тех порывов восторга, когда у людей сердце и ум значили одно и то же, когда самая наука была плодом вдохновения, а не вдохновение — плод науки. Творец даровал дитяти-человечеству какое-то предугада- ние всего, что истинно и прекрасно, дозволил ему, пользуясь всеми причудами младенчества, занимать в долг у будущего мужества, а нас лишил способности отпрядывать в мину­вшее и облекаться в верования по произволу!